body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/f1/af/2/275096.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; } body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/f1/af/2/326086.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; } body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/f1/af/2/398389.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; } body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/f1/af/2/194174.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; } body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/5c/7f/4/657648.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; }
Очень ждём в игру
«Сказания Тейвата» - это множество увлекательных сюжетных линий, в которых гармонично соседствуют дружеские чаепития, детективные расследования и динамичные сражения, определяющие судьбу регионов и даже богов. Присоединяйтесь и начните своё путешествие вместе с нами!

Genshin Impact: Tales of Teyvat

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Genshin Impact: Tales of Teyvat » Архив отыгранного » [8 лет назад] Кровью каждая ошибка написана


[8 лет назад] Кровью каждая ошибка написана

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

[html]<div class="topicSummary">
  <div class="topicWrapper">

    <!--    Блок с картинкой    -->
    <div class="topicImage">

      <!--    Ссылка на картинку    -->
      <img src="https://i.pinimg.com/564x/c0/24/5c/c0245cf62958e675472f3c90df838dc7.jpg">

      <div class="topicH1">
        <!--    Название эпизода    -->
        Кровью каждая ошибка написана
      </div>
    </div>
    <!--    /Блок с картинкой    -->

    <div class="topicH2">

      Сайно • Тигнари

    </div><div class="topicH3">

      Гандхарва, примерно 8 лет назад

    </div>
  </div>
  <div class="topicDescription">

    Невежество порождает любопытство. Любопытство порождает деяние. Деяние порождает нарушение запрета. Нарушение запрета порождает кару. Испокон веков всё должно быть так, и законы неукоснительно соблюдались.<br>Испокон веков всё было так, и законы <i>должны были</i> неукоснительно исполняться.

  </div>
</div>
<style>
.topicSummary {
  /**** ПЕРЕМЕННЫЕ ****/
  --primary: #000000; /* цвет фона */
  --title: #fff; /* цвет названия эпизода */
  --titleSize: 18px; /* размер шрифта названия эпизода */
  --imageHeight: 150px; /* высота картинки */
  --imagePos: -390px; /* сдвиг картинки по вертикали */
  --bgSrc: url(https://64.media.tumblr.com/3e0f806b89f … 053789.jpg);/* ссылка на фон внизу */
  --text: #fff; /* цвет текста */
  --link: #686868; /* цвет ссылок */
  --linkHover: #b4350c; /* цвет ссылок при наведении */
  /**** /ПЕРЕМЕННЫЕ ****/
 
  width: 630px;
  padding: 20px;
  border: solid 1px var(--primary);
  color: var(--text);
}
.topicSummary,
.topicSummary * {
  box-sizing: border-box;
}
.topicWrapper {
  padding: 40px 60px 20px;
  background: var(--primary);
}

.topicImage {
  position: relative;
  width: 100%;
  height: var(--imageHeight);
  overflow: hidden;
  display: flex;
  align-items: center;
  justify-content: center;
}
.topicImage:before {
  content: '';
  display: block;
  position: absolute;
  border: solid 1px #fff;
  top: 10px;
  bottom: 10px;
  left: 10px;
  right: 10px;
  z-index: 1;
}
.topicImage img {
  width: 100%;
  margin-top: var(--imagePos);
}
.topicH1 {
  position: absolute;
  bottom: 10px;
  left: 10px;
  right: 10px;
  color: var(--title);
  font-family: Genshin, Arial, sans-serif;
  text-shadow: 1px 1px 2px rgba(0,0,0,.6);
  font-size: var(--titleSize);
  text-align: center;
  padding: 4px;
}
.topicH2 {
  font-size: 18px;
  line-height: 1.2em;
  text-align: center;
  padding: 40px 0 12px;
  border-bottom: solid 1px #000;
  font-family: Genshin, Arial, sans-serif;
}
.topicH3 {
  font-size: 10px;
  text-align: center;
  font-style: italic;
  padding: 2px 0;
  line-height: 12px;
}
.topicDescription {
  padding: 0 60px 60px;
  background-image: linear-gradient(var(--primary) 30%, transparent), var(--bgSrc);
  background-size: cover;
  background-position: 100% 50%;
  text-align: justify;
  font-size: 12px;
  line-height: 1.2em;
}
@font-face {
  font-family: "Genshin";
  src: url("https://forumstatic.ru/files/0014/98/d3/50051.ttf") format("truetype");
  font-style: normal;
  font-weight: normal;
}
</style>[/html]

Отредактировано Cyno (2022-11-04 18:18:49)

+2

2

Билял ибн Латиф, 27 лет, даршан Амурта. Уличён в компрометации данных, мошенничестве и даче взяток. Покупал готовые диссертации и занимался их перепродажей, как и перепродажей информации и капсул знаний. Был пойман на сделке о покупке должности в Академии, отягчающим обстоятельством оказалось ложное распространение информации о титуле хербада. Приговорён к немедленному заключению под стражу до суда.

Латиф сбежал лишь только заслышав слух о своём аресте, и сразу начал вести себя так странно, что поневоле задумаешься об истоках таких действий. Он выпрыгнул в окно на улицу и, возможно, при падении сломал себе руку. Далее он бежал, и след привёл сюда, в Авидью.
Слух Сайно вовсе не чуткий, но слышит он смерть близко... не свою, нет. Чужую. Слышит и вину чувствует, потому что знает - в случившемся отчасти его заслуга. Не первый раз, возможно и не последний от него сбегает цель, предпочитая отдаться безумной идее о спасении, нежели смиренно пойти на суд.
Безрассудно, потому что беглеца там ждёт только смерть, в джунглях без подготовки кабинетному учёному не прожить и нескольких часов. Глупо, потому что суд суров, но справедлив. Не кара это, всего лишь оценка деяния и плата за них.
Есть ещё что-то, некий привкус горечи от всего происходящего, но его Сайно различить не может. Он очень торопится.
Спрашивает у дозорного, видел ли он человека здесь недавно, замечал ли что необычное? Где именно это было и насколько давно? В ответ получает предупреждение о том, что в сумерках опасно путешествовать по лесу, лучше остаться и начать поиски утром.
Да, это правильно и здраво, но лучше ли? К утру от пропажи найдётся в лучшем случае остывшее тело, если вообще его удастся обнаружить. Скорее же всего не найдут от дурака-академика даже костей.
Пустоту на суд не приведёшь, да и не Сайно должен мёртвых судить. Не сейчас во всяком случае. И не хочет он этого, не хочет думать о душе, что возможно от тела уже отделилась, не хочет думать о том, что это его ошибка и просчёт.
Это он упустил. Это он допустил побег. Виновен, и должен вину свою искупить.
Потому генерал махаматра просит дозорного лишь одолжить ему фонарь, ведь верно тот сказал - в сумерках по джунглям ходить опасно. Может быть фонарь и слабая защита от того, что скрывается в темноте, но лучше это, чем ничего.
Торчат из земли и лапы свои тянут в сумерках деревья. Деревья ли? А может быть это не лапы, а зубы? Похоже на то - влажная духота джунглей напоминает о дыхании зверином, что своё зево захлопнет в любую секунду.
Окажешься перемолотым в этой пасти, на острые пики зубов насаженный. Спина всё ещё будет прямой и голова гордо поднята, да что с того, если через спину снизу вверх шип не то ветви, не то зуба проходит, из глотки алым наконечником проглядывая?
К молчанию призывает.
Хватит, хватит об этом думать - если смерть и посмеивается где-то, то пока ещё в отдалении, не слишком серьёзно заглядываясь. Не слишком, но всё-таки. У неё глаз много, и иногда кажется, что они откроются однажды всюду, на каждом дереве и каждой стене, и в глотке собеседника один будет, и на собственной руке их россыпь появится, точно сыпь, а один языком на нёбе своём почувствуешь.
Стоит только осознать это, и сразу хочется руку до крови расчесать, лишь бы снять с себя наваждение. Кровь будет алая, как песок пустынный, и такой же горячей будет, оставляя на коже смазанные узоры, они быть может в письмена древние сложатся. Может быть и грёзы принесёт, как обещано было кем-то когда-то так давно, что уже и неправдой кажется?
Смерть и сон точно брат и сестра.
Сумерки мягко закрыли и так ничего не видящие от страха глаза Латифа, а дрожащие ноги увели так глубоко в джунгли... даже если за тобой идёт самая неумолимая гончая, каков шанс, что она придёт вовремя?
Ныне смерть носила имя Зоны Увядания и пахла сладостно гнилью, забивая лёгкие воздухом ещё тяжелей обычного. Путь до неё был неблизок, а раскинулась она широко, подмигивая потерявшимся скитальцам лукаво красными огнями. Обещала им кров и отдых в тишине, уговаривала заглянуть, уверяя в безопасности.
Какие тайны хранила внутри и ради чего так манила к себе обладателей тёплой крови и живой плоти?
- Билял ибн Латиф, ради твоей же безопасности - не двигайся, - пытается Сайно окликнуть безумца, пока он не дошёл до точки невозврата, но получает действие обратное желаемому. Закричав, преступник побежал вперёд (откуда были только силы?), к Увяданию, закрывая свою голову руками. Побежал, как ему показалось, к укрытию. К спасению.
У него были длинные и острые зубы, у этого укрытия, огнями заманчивыми глаза его светились. Оно терпеливо выжидало момента, пока кто-нибудь не приблизится достаточно, чтобы стать чем-то средним между пищей и пленником.
Оно - это спинокрок, возможно уже мёртвый. Как минимум, частично разложившийся до той степени, чтобы это можно было видеть невооружённым глазом. И... из него прорастали плесенники. Вероятно, они сейчас и были истинными хозяевами этого тела, которое желало питаться - и явно собиралось делать не торопясь, вбирая в себя ужас жертвы вместе с плотью.
«Безумный глупец», - только и думает Сайно, как можно быстрее сокращая расстояние между собой и Билялом. Нужно во что бы то ни стало его поймать и вытащить оттуда. Спасти от бессмысленной смерти.
Долг махаматры священен. Именно поэтому Сайно бросает вызов чудовищной химере. Именно поэтому пытается защитить и спасти чужую жизнь.
Хочет сделать правильно.
Зона Увядания тянет из каждого живого существа силы; забирается своим гнилостным запахом в лёгкие поглубже и там остаётся, не давая сделать вдох; влажным воздухом касается склеры глаза, забирая себе ясность зрения; мягкой тишиной закрывает уши; иголками прохладного тумана впивается в кожу, лишая чувствительности. Само пребывание здесь для всего живого болезненно и губительно, а всё что здесь обитает так и жаждет утянуть тебя на дно болота поглубже и дать захлебнуться собственным криком.
Именно это и произошло с Латифом, что попался под лапу твари и был прижат ко дну: насколько же до унизительного трагично было утонуть в луже глубиной по колено?..
В его глотку вместе с ужасом забился ил и мутная вода, удушающая гниль по лёгким уже попала в вены в тот момент, когда Сайно прыгнул вперёд и сделал выпад, распространяя по воде заряд молнии.
Успеть, нужно успеть!
Фонарь тонет в том же месте, что и Латиф, пока оплетённый священными словами махаматра, вобрав в себя божественную сущность, пытается отодвинуть химеру и не дать ей раздавить и утопить свою жертву; слышит очень явственный щелчок и хруст, какой издать может только кость.
Какой издать может сломанный позвоночник.
Дальше всё происходит слишком быстро, а может наоборот, слишком медленно: укол вины, болезненный, как удар кнута, и осознание собственного бессилия.
Властен над жизнью, но не над смертью. Некого вернуть. Все останутся здесь и молчание этой смерти тяжелее каменных плит храма будет.
Сайно выдыхает шумно сквозь сжатые зубы, старается себя контролировать. Он думает о том, что у него ещё есть неоконченные дела, которые он ужасно жаждет завершить. Хочет махаматра покончить с тем, что прервало жизнь людскую, покончить раз и навсегда.
«На тебе лежит тяжкий грех.»
Знает ли эта химера о таком понятии? Нет. Об этом знает тот, кто виновен в зарождении Увядания - он и есть настоящий убийца. Окружающее лишь орудие, но его существование нельзя допустить в этом мире. Он начнёт с малого - очистит эту Зону и уничтожит всё, что внутри неё находится.
Это был очень долгий бой, ведь мёртвый крокодил усталости не знает, в отличие от Сайно. Он начал выдыхаться в этом болоте из-за влияния Зоны, её смрада и того, что драться приходилось по колено в холодной воде. К тому же, противник был не один - у спинокрока по кустам оказались спрятаны друзья.
«Долг махаматры священен», - повторяет про себя генерал, не разрешая думать больше ни о чём. Есть только эта миссия, и она превыше всего, а мутировавшие плесенники - просто досадная помеха на пути.
Ничего они не стоят. Не могут они быть превыше махматры, не могут они быть крепче слов его и твёрже воли его.
Они и не были.
Оставшись наконец один посреди очищенного, но всё ещё зацветшего озера, Сайно с трудом удержался от падения в воду. Ленты божественных слов перестали опутывать тело и он увидел, наконец, что ранен в бок, близко к ребру. Боли пока не чувствовал, но понимал, что истекает кровью.
- Спасибо, - божественный союзник многое делал для того, чтобы его носитель не окончил свою священную службу раньше времени. Однако же, сколько ещё незамеченных ран пришлось получить за этот бой?
- Жаль, что ты никуда это не записываешь, - Сайно без особой надежды поводил своим посохом под водой в том месте, где дрался только что, но тела погибшего Биляла найти не смог. Либо в горячке боя его отнесло куда-то ещё и теперь никто не узнает куда, либо...  его тело разложилось из-за эффекта Зоны Увядания. Теперь уже не проверить.
- Помоги мне ещё немного, - просит махаматра, ощущая, как к нему подкрадывается слабость и как темнеет в глазах от боли, борется с желанием всё-таки упасть в воду. - Мне нужно вернуться...
Сайно чувствует, что в горле у него булькает кровь, а потом ощущает прикосновение лент к коже, что как бинты закрыли его раны. Боль снова отступает, но знает махаматра, что это временно и вовсе не равно исцелению. А потому торопится в Гандхарву, и лишь золотой песок на его одеянии этот путь освещает.
В поселении генерал появился глубокой ночью, потратив на обратную дорогу больше времени, чем хотелось бы; за ним тянется красная пунктирная линия из капелек крови и сдержать беглянку в теле уже ничто не может.
Становится очень холодно.
Последнюю часть пути махаматра преодолевает по памяти, теряя постепенно зрение вместе с кровью. Ноги у него ватные и идти получается только о посох опираясь, как старцу древнему. Голова идёт кругом, а дыхание неглубокое и очень частое.
Дойдя до нужного дома Сайно молча открывает незапертую дверь и заходит, на пороге начиная медленно оседать на пол, привалившись спиной к стене. Он на месте, и теперь нужно просто позвать его, разбудить и попросить немного помочь.
Вместо слов изо рта только кровь течёт.

+2

3

 Ещё в самом своём начале ночь казалась безмятежной. Тигнари вернулся в Гандхарву поздно, наблюдая до этого после заката поведение некоторых растений с наступлением темноты. После полуночи в лагере дозорных было совсем тихо, ночные патрули уже выдвинулись вглубь леса, обыватели отдыхали по своим домам, а потому путь к себе у Тигнари был коротким и без лишних разговоров. Ведь ему как можно скорее хотелось усесться за рабочий стол и систематизировать в записях все свои сегодняшние ночные наблюдения.

 На фоне такого спокойного и как будто бы равномерного скрежета пера о пергамент отдалённый звук шагов, даже приглушенный расстоянием, сразу же отвлёк Тигнари от его работы. Ночью в лесу звуки полнятся своей таинственностью, но и естественностью, а эта пара босых ног звучала чужеродно, но — знакомо. Тигнари только цокнул и отложил перо в сторону, вытерев излишки чернил. С этим ночным и незваным гостем будет не до работы. Поэтому Тигнари поторопился убрать бумаги, чтобы случайно не испортить свои сегодняшние измышления. И только он вернул книги на полку, когда, наконец, тревожно поднялась шерсть на кончиках его ушей — такими вялыми, несвязными, едва продвигающимися вперёд шаги Сайно он ещё никогда не слышал.

 Рефлексы опередили мысли, он уже было собрался выбежать на улицу и встретить Сайно, но дверь открылась сама и едва не встретила нос Тигнари, благо, тот успел отскочить, ведомый звериным чутьём. Не успел дать волю ни единой мысли, а уже поймал в свои руки то, что оставалось от Сайно: окровавленные обмотки, ослабленное, израненное тело, бледные искры, ещё покалывающие едва ли не разорванные от напряжения мышцы. Узнать во всём этом багряном кошмаре своего друга Тигнари никак не мог. Словно встало время, Тигнари наблюдал за тем, как его собственные руки по локоть обмокают в крови Сайно. Сделал глубокий вдох и прижал уши к голове…

 Голове — работать, сердцу — держать ровный темп. Оттащив Сайно на свою же кровать, Тигнари быстро метнулся к сундуку с медикаментами. Сайно без сознания, в полубреду, боли уже не чувствует, но судороги продолжают бить его тело, а кровь стремится сбежать из каждой раскрытой раны. (Откуда так много? Кто не по зубам генералу-махаматре? Какое зло они упустили в Авидье?.. Не думать, не думать, не думать.) Лишь перебирая пробирку за пробиркой, Тигнари вдруг заметил, что руки его трясутся. Секунды удивлённого взгляда на маленькие ладони хватило, чтобы собрать волю в этот кулак и заставить его больше не дрогнуть, не тогда, когда в беде был человек.

 Набрать воды, часть — поставить греться. Большую оставить в тазе у кровати. Стащить все чистые тряпки и бинты. Рефлексы у тела уже не срабатывают, значит, влить лекарство изо рта в рот, чтобы остановить жар и лихорадку. А затем вступить в неравную схватку с кровопотерей, и промывать, и обтирать, и прижимать, выжимать до хруста, и вновь прикладывать к разодранным тканям смертного, к сожалению, тела Сайно. Кровавые подтёки под телом Сайно словно разводы красок, всё уже в крови, капли на стенах, — по борозде легко отследить движение руки, — пропиталось постельное бельё насквозь, и даже светлое дерево каркаса казалось подобным сандалу. Руки словно опущены в самое чрево Сайно, и даже к ногам уже стекает кровь, вода, целебная смесь вперемешку, и запах стоит, приторно-ржавый, солёный, ни цветам, ни траве, ни микстурам не перебить. Словно и взгляд уже, изрубленный, едва различающий что-то, кроме тела в фокусе, покрыт кровавой пеленой.

 Уже пальцы истёрты от того, сколько раз приходилось выжимать тряпку, — какого цвета она была? Кроваво-красного, точно. Становится почти дурно, и Тигнари в очередной раз меняет воду. Лишь когда садится на корточки у огня, чтобы посмотреть, как прогреваются и очищаются инструменты, на долю секунды выдыхает и понимает, что хочет истошно кричать и просить о помощи. Но смотрит на высокие кроны тропических деревьев и понимает: в этом лесу если кто-то просит о помощи, то ему, Тигнари, и бежать-выручать. Кто бы теперь помог ему?.. Так ему страшно было, неспособному смотреть на тело в кровати как просто на пациента, чтобы не дрожала рука, ведь стоило смыть слой за слоём скверну и кровь, как в измученном куске плоти вдруг стали проявляться знакомые и дорогие сердцу черты. Но важно довести до конца, а переживать — после. Глядя, как на огне закипает вода, Тигнари вдруг ощутил, что в нём самом что-то начинает вскипать и подниматься к горлу. Это было новым и неясным, а потому силой выдержки отброшено вглубь, проглочено без ощущений.

 Человеческое тело слабо перед сталью. Горячий металл иглы проходил сквозь кожу Сайно, а Тигнари только и мог, что пользоваться этой уязвимостью и перешивать тело друга, сопротивляться естественной тяге к разрушению, — да что с этим матрой не так… — шов за швом наказывая не сдаваться, крест за крестом повелевая успокоить сердце, угомонить кровоток, заставить мозг верить лишь в исцеление. Руки уже не трясутся, как будто бы никогда и не знали дрожи. Дело есть дело, и иголка ведёт вперёд точнее острого взгляда лесного фенека. Рефлексы здесь надёжнее переживаний, и они намного сильнее в этих юных, маленьких, но очень выносливых руках.

 Это была самая долгая и страшная ночь за всю… не такую уж и длинную жизнь Тигнари. Только к рассвету он закончил. Измученный, промокший насквозь, — кровью Сайно, потом своего тела, тревогой и адреналином, проступающими через каждую пору на теле, — он покинул свой дом лишь тогда, когда дыхание Сайно казалось спокойным, швы лежали без кровавых испарин, а повязки мутнели не так скоро, чтобы нельзя было оставить их без присмотра и скорой замены. Тугие бинты и прочные узлы никогда бы не знали, что руки Тигнари способны трястись.

 Он и сам не догадывался. Продолжал рефлекторно вести дела: собрав всё тряпьё, оценил, что разве что вымыть, высушить и только на фонари да растопку; бельё из-под Сайно извлёк осторожно, чтобы не потревожить и без того хрупкий сон — тоже в расход. И кровать, вероятно, тоже, высушить да на сучки для развода костров. Так много крови, столько её пролилось, что перед глазами до сих пор всё было в красном тумане. Моргнуть бы, да только вот взгляд широкий отказывал в этом, считая, что крови достаточно для увлажнения, такого, от которого щиплет глаза.

 «Умыться бы», — подумал Тигнари и спустился к реке. Ноги несли его медленным, но прочным шагом, словно тело действовало на последнем рубеже своих пределов, где самый сильный рывок и внезапно обнаруженное второе дыхание, — да только вот эту границу Тигнари пересёк ещё пару часов назад, не давая чреву Сайно вывернуться наизнанку. Что же было теперь и отчего же так душно?..

 Он опустился на колени перед водой и умылся. Холодная вода чуть-чуть вернула ясности, и Тигнари смог посмотреть на своё отражение. Всё лицо, — такое бледное, напуганное, словно чужое, — до сих пор в крови, и даже шерсть на ушах слиплась от этих рубцовых сгустков. Поэтому он умылся ещё раз и ещё раз, не давая себе выдохнуть и едва не захлебнувшись, пока, наконец, не остановил сам себя, не вдохнул жадно воздух и закашлялся. И тут он понял, что в нём закипало с самой ночи. Резко захотелось расплакаться, — от страха авансом, от ужаса перед картиной таких издевательств над телом, от переживаний за друга.

 Только всхлипнул едва слышно и поспешил утереть глаза. Так устал, что на слёзы, долго ждавшие, уже не было сил. Только пальцы, намозоленные, вдруг растеряли весь тонус, и дрожат подобно ряби на поверхности воды под ними. «Что же это такое?» — вздыхает Тигнари и, втянув в лёгкие утренний свежий воздух, опускает всю голову в реку. Трёт уши, трёт лицо, вымывает с кровью весь ужас, окунает себя до тех пор, пока морок прошедшей ночи не покидает его. Смахивает воду, отряхивает уши и выдыхает, глядя перед собой так безучастно, что Авидья едва признаёт своего стража, и птицы срываются с ветвей с тревожной трелью.

 Тигнари возвращается домой, дежурно здороваясь с дозорными, что вернулись из ночного обхода. Отмалчивается на все вопросы и говорит, что всё под контролем, — чего только стоило это чувство контроля. Вновь ставит греться воду, наводит порядок, почти бесшумно перемещаясь по древесному настилу. До последнего пытался найти себе дело, чтобы размытая свежей пресной водой усталость не вернулась к берегам взгляда. Успел сварить тонизирующий отвар, заготовить припарок для смены повязок, обработать и убрать все хирургические инструменты, привести всё в порядок насколько возможно, — пара ковров тоже уходит в утиль…

 …но дел больше не остаётся, и Тигнари опускается на стул у кровати. Сидит так недолго, глядя на Сайно. Меняет позу, закидывает ногу на ногу, весь вертится, сидит как на иголках. Пытается взять себя в руки и, молча, невыразительно психуя, поднимается со стула, чтобы следом просто упасть на пол рядом с кроватью. Так отчего-то спокойнее: под его длинным ухом мерное дыхание Сайно. Слух и без того острый, но сейчас важно не только слышать, но и чувствовать. Быть рядом, чтобы… Чтобы…

 Как ни крути, в свою самую долгую и страшную ночь Тигнари был ещё практически ребёнком. Он страшно вымотался, и все попытки упорядочить суетливые мысли приводили лишь к тому, что голова его несколько раз словно заваливалась на бок, но он прогонял сон, смахивал дрёму с ушей и продолжал нести свой караул. Подобрал под себя ноги, скрестил руки на груди, и с самым важным видом продолжал сторожить Сайно от… чего, собственно?.. Так и задремал, в какой-то момент уронив свою голову под бок Сайно, накрывая распушёнными ушами и кутаясь в собственный хвост.

Отредактировано Tighnari (2022-11-30 14:30:39)

+3

4

Бесконечное падение в темонте без направления знакомым выглядит: без звёзд вокруг неба чёрного, без чувства страха в груди, без усталости в руках. Глаза нельзя открыть, лишь только падать и падать остаётся, в самый низ, а потом ещё ниже, и ещё...
И именно там, в конечной точке своего путешествия Сайно наконец осознаёт себя лежащим, а не парящим в неосязаемой темноте. Открывает глаза и поднимается. Сидит он на золотом блюде... о, конечно же на плоской чаше весов он оказался. На противоположной стороне - можно даже не смотреть - находится перо, легчайшее и самое тяжёлое на свете одновременно.
Узнать о положении чаш весов со своего места он не может, здесь слишком темно и предметы для обычного человека невероятно большие. И в этой тьме мерцает золото чужих глаз. Не солнца.
Его давно уже нет.
Сайно поднимается на ноги и ведёт рукой, чтобы подобрать свой посох, что должен привычно подле лежать, но пальцы только пустоту хватают. Оно и понятно - нечего и незачем. Движение вышло немного неуклюжим, но человек всё равно встаёт в полный рост и смотрит на своего божественного собеседника вверху с гордо поднятой головой.
Поклоны можно оставить на потом.
- Ты хочешь меня о чём-то спросить, - шакал склоняет голову, разглядывая свой смертный сосуд на весах правосудия. Не спрашивает, нет. Зачем это, если знает он наверняка...
- Нет, не хочу, - Сайно с ответом нисколько не медлит и под пристальным взглядом Судьи себя ощущает так же спокойно, как и всегда. - Хотел, пока не оказался здесь. Пока шёл сюда. Но теперь решил, что мне это не нужно.
Не нужно бога спрашивать о людском. Не нужно бога спрашивать и о божественном? Действительно, хотел смертный знать одну вещь, о которой думал всё время после того, как закончил схватку и шёл по лесу, израненный. Не покидала эта мысль до тех самых пор, пока не свалился Сайно в беспамятство. Честно говоря, она его вообще никогда не покидала.

«Ошибаюсь ли я?»

Священный долг махаматры, смертные поступки, смертные эмоции и сомнения. Делать правильно, не делать неправильно. Судить других и быть готовым к тому, что будут судить тебя - сердце Сайно давно взвешено на этих весах.
Испытывал ли он священный трепет и благоговение каждый раз, представая пред своим божественным покровителем? Конечно. Вызывало ли это сомнения в себе и своих силах? Нет.
Сердце в груди горячее, оно почти горит, лентами обетов священных объятое. Однако же бьётся оно как всегда неутомимо и спокойно. В своём ритме.
- Я не ошибся, - отвечает Сайно на собственный вопрос. - Пытаться спасти чужую жизнь всегда верно, ибо жизнь священна. Восстанавливать естественный порядок вещей и устранять ошибки, рождённые извращёнными умами заблудших людей - мой долг. Я всё сделал правильно.
И после слов человеческих тишина повисла, не тревожил её ни единый звук.
- Ты всё сделал правильно, - соглашается бог после паузы. - Насколько это возможно, мой смертный напарник.
Остаётся только вздохнуть - да, действительно. Всего лишь человек, что чуть не умер сегодняшней ночью за собственные убеждения. Это действительно досадная промашка, и Сайно чувствует своё просчёт. Понимает, что он всё ещё не так безупречен, как хотел бы. Понимает, что ещё о многом предстоит поразмыслить и многое изучить, чтобы впредь таких укоров не получать.
- Когда я очнусь...
- Когда?.. - Перебивает его бог, и чувствуется в интонации лёгкая заинтересованность пополам с весельем. Он, в отличие от самого Сайно, немного лучше представлял, как идут дела у их смертной оболочки, и эти упрямые слова человека его развеселили.
- Конечно. Я исцелюсь и вновь приступлю к выполнению своего долга.
- Вот значит как. Исцелит тебя этот мальчик, потомок валука шуна?..
- Его зовут Тигнари, - Сайно был убеждён, что его собеседник это прекрасно знает. Однако человек предполагает, а бог располагает... но даже в этом случае Сайно не собирался просто смиренно слушать божественные слова, кивать и надеяться на высшие силы. Сам способен разобраться, дай только глаза открыть.
И вновь наступила тишина священная: если бы весы вздумали качнуться хоть на толику, это создало бы невероятный шум. Но ничего не происходило, и Сайно как прежде стоял на весах, и как прежде чаша с ним была чуть легче чаши с пером.
Узрев всё это, Германубис лишь только кивает: конечно.
- Что же. Возвращайся к этому дитя, раз на то твоя непререкаемая воля, - таков вердикт суда божественного, и Сайно открывает глаза, глубокий вдох делая.
Больно, и боль темнотой всё окрашивает, видеть перед собой мешая, судорогой тело сводит. От этого проблематично думать, что же всё-таки имело больший эффект в поддержании жизни упрямой - забота дружеская или решение божественное?..
Позже Сайно ответит на этот вопрос.
Пока он может лишь осознать, что лежит где-то в кровати, и ему тепло. В теле кровь течёт, а в груди сердце бьётся, всё так же обетами свящёнными оплетённое. Жизнь действительно при нём, а значит всё остальное из задуманного свершится.
Осталось только вернуть себе зрение, болью отобранное и, быть может, попытаться сесть, чтобы оценить собственное состояние более тщательно.

+2

5

 Только шорох на кровати, как сначала чуть поднимаются, дёргаются кончики ушей Тигнари, поднимаются вверх, вытягиваются, а затем и он сам подскакивает, с колен — на корточки, а затем и вовсе на ноги. Сразу же пробудное чувство тревоги как ведром воды окатывает. Надо же, уснул! Как непрофессионально, как небезопасно… А что если бы Сайно, пока он спит, — стоп, Сайно! Проснулся? Сразу же Тигнари склоняется над раненным другом и внимательно, уж слишком пристально следит за движением век, за тем, как дёргаются глаза под ними. И только подмечая признаки жизни, выдыхает долго, протяжно, но всеми силами пытаясь ровно и тихо, — не выдавать же волнение так очевидно? И без того после уставшей дрёмы на светлых юношеских щеках лёгкий румянец и отпечаток матраса.

 — Не двигайся, — опережает безусловные рефлексы своего друга, зная о повадках этого матры слишком много, — Не шевелись вообще. Просто лежи, хорошо?

 Тигнари откашливается и повторяет уже громче, напуская всю строгость в свой голос: «Лежи и не двигайся.» И тут же суетливо занимает себя делом. Бросается в другой угол, чтобы поменять повязку на голове Сайно, — свежая прохладная вода не даст жару вернуться, чтобы тот костей больше не ломал. Тигнари понимает, что останавливаться ему нельзя: столько суетливых мыслей копошится в его голове, вопросов, которые он даже сформулировать не сможет. Слов, которых никогда не произнесёт, — слишком хорошо знает правила.

 Даже когда Тигнари, наконец, останавливается и деловито устраивается на стуле возле постели, волнение никуда не уходит. Оно остаётся нервными импульсами, бросающими большой хвост из стороны в сторону, пока, наконец, Тигнари не хватает его и не устраивает на коленях. Запускает пальцы в шерсть, и успокаивает то ли свою голову, то ли тремор в пальцах. Ни первое, ни второе в лекарственный рецепт Сайно не входит, а это сейчас самое важное.

 — Ты потерял критично много крови. Тебе прописан покой и восстанавливающий режим. Попытаешься подскочить с кровати — раны откроются. Я едва остановил кровь и наложил швы, поэтому будь так добр, не двигайся.

 Хотелось добавить, что если Сайно рыпнется, то Тигнари перебьёт ему колени, чтобы не мешал самому себе быть на покое. И ещё много чего хотелось добавить, но всё осталось невысказанным в тяжёлом, утомлённом выдохе через затянувшуюся паузу.

 — Я помогу тебе сесть.

 На этот случай Тигнари даже приготовил подушку больше тех, что он уже успел ликвидировать после обильного кровопускания. Упругая, большая и прочная, идеальная для того, чтобы оставаться полулёжа, — лишний предмет комфорта для жизни лесного стража обычно, но сегодня острая необходимости. Тигнари не было ни стыдно, ни неловко просить её у старой Умм, — старожилы Гандхарвы, видящей все поколения переселенцев и само обустройство аванпоста лесных стражей. Пусть думает что хочет, её колкости — малая плата за возможность выходить Сайно.

 Руки уверенные, крепкие, но всё-таки бережные, иначе никак, крепкий махаматра теперь столь же хрупкий, сколь и цветок лотоса пред рассветом, легко оторвать лепестки, одним лишь касанием, одним лишь дуновением потревожить на чаше соцветие. Обычно смотрел на Сайно и словно знал наверняка: ему и море по колено, и ночь не страшна, и врага опаснее нет. Как будто бы само собой разумеется, что в Сайно сила и выживаемость выше, чем рефлекс самосохранения. Но кто бы подумал, что придётся наблюдать за тем, как отсутствие последнего перевешивает все защищающие от сумасбродства качества генерала?..

 …и всё-таки, осторожно придерживая Сайно за перевязанные плечи, под перемотанные ключицы, Тигнари помогает тому сесть и сразу же подкладывает подходящую подушку. Старается не давить лишний раз, но руки словно задерживает — пытается ощутить тепло, ритм, может, конвульсии. И наблюдает, и пытается почувствовать тактильно.

 — А теперь ещё раз. Сайно, ты в очень плохом состоянии, — Тигнари чувствовал, что должен это проговорить вслух, — Тебе не то, что к работе возвращаться, тебе вставать из постели категорически запрещено. И я клянусь, если ты попытаешься сопротивляться своему восстановлению, я лично направлю отчёт о твоём состоянии в Академию с требованием временно отстранить тебя по состоянию здоровья. Поэтому давай договоримся, что под моим присмотром ты восстановишься до приемлемого состояния, а уже после решим, что тебе делать.

 Интуитивно Тигнари понимал, что Сайно не хочет обращаться в Бирмастан и оставаться на попечении местных врачей. Более того, слабость и недееспособность, скорее всего, уязвляла его. …но даже несовершеннолетний максималист-Тигнари понимал, что это — склонность к самоубийственным настроениям и очередная причина ворчать на Сайно без остановки, пока тот не поймёт. И самым главным было обезоружить Сайно сразу, не давая возможности ответить, — благо Тигнари подготовился.

 — Вот, это суп. Выпей, только осторожно, небольшими глотками. Тебе нужно набираться сил. Позже я приготовлю тебе печень яка, это очень полезно при кровопотерях. Но сейчас ты не сможешь ничего жевать, поэтому обойдёмся супом. Давай, открывай рот…

 …ведь в некотором смысле генерал-махаматра требовал особого отношения. Даже не как к тяжело больному. А скорее как к несмышлёному ребёнку, которого теперь Тигнари собирался кормить лечебным супом с ложки, успев перемешать в бульоне лекарство, даже подув достаточно, чтобы суп оставался тёплым, но не обжигал рот. Заткнуть Сайно ложкой супа — лучшее решение.

+1

6

Через тонкий назойливый писк в ушах пробирается какой-то новый шум. Голос. Понять точно, что именно говорят, Сайно не может, в голове все звуки смешались и не выходит разобрать осмысленных слов. Он открывает глаза, но ничего не видит, кроме смазанных пятен света и тени. Удивляется этому и снова не может понять, точно ли глаза открыл?.. Пробует ещё раз и после этого сквозь писк этот на фоне наконец долетает нечто знакомое. Тембр, интонация, очень близко; Сайно пытается податься вперёд и прислушаться внимательней, разобрать как следует, но не может, по-прежнему не может.
«Точно ли я в сознании?» - размышляет генерал, и тотчас же ему отвечают на этот вопрос. Да, мой смертный союзник, в сознании ты, - говорит Германубис отчётливо. - И с тобою тот мальчик всё время сидел неотлучно, с которым ты воссоединиться так жаждал, что даже я не решил воспротивиться. Теперь же верши то, что ты обещал.
И издаёт махаматра вздох на грани со стоном - тихим, болезненным. Вот и ответ на вопрос, кто больше усилий потратил на то, чтобы сердце его всё же продолжило биться. Ответ был тяжёл, как и правда любая, но вынужден это Сайно принять и дальше с тем знанием жить. Ведь именно это даровано было ему, и не мыслил он даже от дара вдруг отказаться.
Ему слишком многое сделать ещё было нужно.
Сквозь усталость и боль, наконец, долетают слова вместе со смыслом. Слышит Сайно голос Тигнари, что ему говорит о большой кровопотере. Убеждает лежать и не двигаться, говорит что пришлось наложить много швов. Это всё Сайно слушает молча лишь потому, что не может заставить себя и слова сказать. То ли глотка склеена кровью, то ли повреждена, это трудно проверить сейчас. Зрение тоже ещё не вернулось, видно лишь пятна и очертания: вот, кажется, уши Тигнари, а вот это как будто бы стул...
Не очень быстро, но всё-таки сесть получилось с поддержкой Тигнари. После этого несколько... минут? Пожалуйста, пусть это будут минуты, а не часы - это время Сайно сражался с головокружением. В глазах потекли красные блики, и снова все звуки пропали. Однако же после как будто открылось второе дыхание, и зрение прояснилось, и даже легче стало дышать. Наконец возможно понять, что у кровати действительно стоит стул, что сам он сидит и перевязан практически полностью - пока Тигнари повторяет, насколько у генерала плохи дела со здоровьем сейчас, он сам медленно ощупывает все эти повязки и бинты, убеждаясь в том, что они реальны, и что трогать их действительно больно.
И Тигнари прав, как никогда: Сайно и сам понимает, что не смог бы встать сейчас, даже если бы это было необходимо. Знание это так неприятно, сталкиваться с подобным махаматре ещё не приходилось, и саму суть своего положения он всей душой хотел бы отрицать. Но мог ли? Имел ли на то право?
Божественный его покровитель молчит уж очень красноречиво.
Но думать больше о своих поступках и их последствиях, по счастью, Сайно сейчас не мог. Тигнари всячески отвлекал генерала своими разговорами на более насущные и приземлённые темы, заботливо напоминая о том, что для восстановления телу неплохо бы и чем-то питаться помимо высоких идеологий, коих в Сайно было больше, чем во всех библиотеках Сумеру сразу.
...наверное надо было сказать Тигнари, что есть уж способен и сам, не умирает ведь - только тот не дал ни секунды на это, просто начав Сайно кормить. Это было настолько же в новинку для махаматры, как и всё остальное сейчас, и он растерялся, не понимая, как принимать к себе такую заботу. Растерялся настолько, что просто молча и механически делал всё то, что Тигнари требовал, думая про себя, что вот так с ним бы в Храме Молчания не обходились. Однако решить, хорошо это, плохо, или как-то ещё, Сайно для себя сейчас не сумел. Но действительно плюсы нашлись - суп и правда дал ему силы. Теперь генерал точно уверен в том, что может он говорить без проблем. Но медлит, ведь молчание истинный дар - сказать всё успеет, когда точно подыщет слова.
- Спасибо, - это в первую очередь. Представить сейчас было сложно, но точно Тигнари много сил приложил к тому, чтобы Сайно спасти. Нельзя это просто оставить и не заметить. Скупа была на слова благодарность, но от сердца искренней, то было слышно в интонации, что для генерала махаматры была непривычно мягкой, спокойной, и... трудной. В новинку для Сайно было принимать помощь и благодарить за неё. Слишком привык быть один и полагаться только лишь на себя. И вот, что теперь?
Как-то горько вдруг стало, хоть на изнанку ты вывернись. И сложно теперь ещё что-то сказать, хотя Сайно и чувствует - должен. Вздыхает он и собирается с мыслями, прикрывая глаза, чуть шатаясь от слабости.
- Я... не хотел так тебя беспокоить, - чистая правда, махаматра даже не думал сюда приходить ни сегодня, ни когда-либо. - Нехорошо получилось.
Пауза и тяжёлый вздох. Было бы хорошо уйти и не мешать, и заняться собой самостоятельно, но сейчас генерал понимает, что принять помощь не роскошь для него, а нужда. Он обязан это сделать, чтобы далее нести свой долг.
О, как тяжело ему далось это понимание! Через силу.
- Постараюсь обременять тебя недолго. В мои планы это не входит... и более я так не ошибусь.

+2

7

 — Сайно, — выждав продолжительную паузу, со всей искренностью отозвался Тигнари, — Ты такой дурак. Не могу поверить, что из всего, что я сделал и сказал, ты  умозаключил именно это. Должен ли я оставить тебя в постели на ещё больший срок, чтобы убедиться, что ты не повредил свою голову и не потерял способность мыслить здраво и последовательно?..

 Разумеется, Тигнари злился. Обвинять Сайно в глупости не входило в его изначальный план, но никак иначе реагировать на слова своего друга он не мог. Хотелось схватить ближайшую тетрадь, скрутить её и отхлестать махаматру как нерадивого студента за самые наивные и нелепые ошибки, трижды описанные в методичке. И только понимание того, что Сайно никто и никогда не давал никаких учебников по этой тонкой науке, и останавливало Тигнари от настоящей ссоры и драки с другом. Но всё-таки нужно было взять себя в руки.

 Как минимум — оставить Сайно подумать о том, в чём именно он ошибся. Тигнари уведомил его, что сейчас подготовит новые повязки, и оставил друга. Пока он сердито топал от одного склада к другому, собирая медикаменты, не переставал едва не вслух фырчать, думая, насколько же Сайно не прав во всём, что он себе надумал. Только чужое обеспокоенное «Тигнари, ты в порядке?..» выводило его из состояния циклического осуждения Сайно. И, понуро опустив уши, он только и мог, что отвечать, что всё в порядке, просто много дел.

 «Неужели он не понимает, что…» — продолжал он спрашивать самого себя, когда вдруг осёкся и осознал всю простую и очевидную истину. Действительно, Сайно никто и никогда не объяснял. Ему, кажется, вообще не давали даже базовых концепций доверия и взаимоотношений с людьми. Тигнари шлёпнул себя по лбу и очень устало поморщился. Конечно, теперь ему предстоит с этим разбираться. Кому ещё?.. Это социально неадаптированное чудовище по имени Сайно нуждалось в чётких и ясных инструкциях, проговорённых ему прямо в лицо на доступном человеческом языке. Кто ещё бы справился с таким сложным делом?..

 Наматывая чистые бинты на ладонь, Тигнари продолжал раздражённо и сосредоточенно думать о том, что он скажет Сайно. Хвост его беспокойно ходил из стороны в сторону, сметая следы вереницы мыслей, неспособных довести предстоящий разговор до нужного итога и понимания. Только тогда, когда моток в руках едва не достиг размера его головы, Тигнари понял, что завёл себя в тупик. Вздохнул тяжело и принялся складывать назад: бинты в коробку, мысли по полочкам внутричерепного чертога.

 «Ладно, — сдался он в конце, безуспешный, — В первую очередь сейчас я его лечащий врач. И это всё, что меня должно беспокоить. Только его здоровье, нравится это ему или нет. Пусть сколько угодно сопротивляется, если будет нужно, введу ему в кровь расслабляющий состав и привяжу к кровати…»

 Конечно, прибегать к таким радикальным мерам Тигнари не собирался, но ему нравилось думать о себе как о ком-то суровом и ответственном, ставящем здоровье своего пациента превыше всего докторе. Идеализируя рациональный здравый смысл, он впервые столкнулся с концепцией врача-командира, которая в будущем прочно за ним закрепится. И в приподнятом состоянии духа он вернулся домой.

 Вновь помогая Сайно сесть в кровати прочнее перед перевязью, он далеко не сразу завёл разговор. Даже вспревшие повязки снимал безмолвно, жестом указывая, когда нужно поднять осторожно руку, чтобы Тигнари мог протереть кожу. Делом он занимался обходительно и сосредоточенно, и как будто бы даже намеренно избегал взгляд Сайно. Нет-нет да уводил уши вниз и в сторону, отклонял лицо, только бы не пересечься взглядом. И лишь когда закончил, — отмыл руки, собрал лоскуты, уложил Сайно назад… — только лишь тогда он, во-первых, выдохнул, а, во-вторых, вновь спокойно уселся у кровати Сайно (даром что его собственной…)

 — Ты совершенно не прав в своих выводах, — обезоруживающе начал он важный разговор, — Послушай теперь меня не перебивая и хорошенько обо всём этом подумай. Как твой лечащий врач я буду беспокоиться о твоём здоровье и мыслями, и руками. Ты ранен — я даю лечение. Это естественное и закономерно, я сам выбрал эту стезю, и с тобой это никак не связано. Люди будут болеть, я буду их лечить, нравится тебе это или нет, с тобой или без тебя. Это мой долг, моё призвание и моё решение. Уяснил?

 Тигнари выбрал путь доскональных объяснений и начал сразу с козырной карты профессионала. Он использовал жёсткие формулировки для того, чтобы скрыть, как дрожит его голос. И, разумеется, зрительный контакт в этот момент выдержать он не мог, а потому делал вид, что увлечён своими собственными записями. История болезни, не иначе!

 — Далее. Как твой друг я в любом случае буду волноваться о твоём состоянии. Если ты решил, что находясь здесь ты доставляешь мне неудобства и лучше бы тебе больше никогда не быть в таком состоянии рядом со мной, то ты ошибаешься как любой другой академик, развернувший теорему не через факты, а через собственное эго.

 Он даже фыркнул. Настолько Тигнари не любил тех своих коллег, что через призму эмоций и мнений пытались пропустить факты, выдавая первое за истинное. Говорить в таком тоне о Сайно — почти всё равно, что прямо заявлять о своей обиде. Но чтобы сгладить это впечатление, Тигнари сразу же исправился и продолжил в другом ключе. При этом он продолжал старательно давить свой голос, звучать ниже и строже, более громко и деловито.

 — То, что ты не явишься ко мне посреди ночи израненным, не значит, что мне будет спокойнее, Сайно. Потому что я буду знать, что ты всё ещё где-то там, делаешь свою работу и самоубиваешься. Только в этом случае у меня не будет никаких причин полагать, что с тобой всё в порядке, что кто-то тебе поможет. И таким образом я могу и буду волноваться чуть ли не каждый вечер, если от тебя не будет обратных вестей. Как я выбрал путь травника, ты выбрал путь матры. Ты будешь сражаться в любом случае и ещё не раз будешь ранен. Но я не стану просить тебе прекратить это делать, потому что это твой выбор и я уважаю его. И если уж ты не хочешь светиться в Бирмастане, то будь так любезен, приходи в Гандхарву.

 На свою просьбу Тигнари давил как на ещё не затянувшуюся рану на теле Сайно. Кажется, другого языка, кроме боли, Сайно и не знал. Осталось лишь адаптировать их языковые ресурсы друг к другу. Обоюдно больно и тяжело, медленно, но… Хоть как-то. Всё лучше, чем получить однажды весть о том, что этот лишённый инстинкта самосохранения утонул где-то в болоте.

+2

8

Сайно слышит обвинения в глупости, но на свой счёт не принимает, и никак эмоциями в нём это не откликается. Разве только усталостью - не так Тигнари его слова понял. Что же, Сайно действительно никогда не был великим оратором, и такие сложные вещи, как собственные мотивы и желания, обычно вслух не озвучивал. Ожидаемо произошёл разлад.
Надо, надо было сказать Тигнари, объяснить ему... но не сейчас. Он ушёл, оставив генерала в одиночестве, махнув напоследок хвостом так яростно, точно хотел этим движением переломать позвоночник Сайно. А может, и хотел?.. Додумать мысль не получилось, только дверь в комнату закрылась, как силы оставили махаматру и он снова провалился в поверхностный и беспокойный сон.
То и дело Сайно пытался выбраться из этого состояния как из болота, в котором ещё недавно сражался за чужую и свою жизни. Его бросало в жар и в холод, мышцы напрягались сами собой и тут же безумно болели, напитывая бинты алым, и тогда Сайно, дрожа, просыпался на несколько мгновений - и засыпал вновь. Эта мясорубка напряжённой дрёмы, в которой раз за разом прокручивались последние события, не приносила ему отдыха, но сил сохранять сознание тоже не находилось.
В конце-концов генерал махаматра устал настолько, что не уснул, а скорее потерял сознание со вздохом облегчения. Наконец все мысли покинули разум и он упал в блаженную нирвану пустоты. Там было холодно и одиноко, очень пусто и как-то тоскливо, но для Сайно даже это было хорошей передышкой.
Из этого не то сна, не то забвения генерала выдернул шум двери и клацнувший замок в ручке. Нисколько он от этого звука позы не переменил, но задрожали усталые веки, тяжёлые очень, точно налиты свинцом. Он начал бороться со сном.
Врываться в реальность вышло с натугой, усилием, болью. Опять... от этого голова кругом.
Думает Сайно о том, что ему как-то надо заставить тело своё не болеть, чтобы не было так мучительно... он даже знал, как это сделать, но едва ли получится. Не стал бы Германубис божественный дар свой расходовать на генеральскую прихоть, сродни наказанию это. Чего хотел смертный сосуд божества, то получил.
И злился, и злился на это!..
В молчании Тигнари проводит осмотр, пожалуй сейчас за это ему Сайно был благодарен. Нет сил, чтобы что-то сказать, тяжело думать. Проще гораздо делать всё то, что ему говорят, и от этого внутри точно бы легче. Не спорить, быть телом и не мешать. Просто функционировать.
Подобным пустому сосуду быть, чтобы внутри ничего - ни злости, ни...
Тигнари вдруг речь начинает точно бы с середины. Верно уже про себя сам с собою он всё обсудил, и теперь решил это же высказать Сайно. Врача своего и сердечного друга он слушает тихо, глаз не открыв. Молча сидит, не перебивая, ждёт до конца, каждое слово стараясь принять и осмыслить как следует.
Думает Сайно, что у него получилось всё это, и тогда, покачав головой, он глаза открывает.
- Не совсем так, Тигнари, - генерал помолчал, подбирая слова. - Я понимаю и принимаю твоё решение. Ты врач лучше тех, что сидят в Бирмастане... я это уже на себе испытал. Но... - вновь махаматра устало глаза закрывает. - Не в моих интересах быть твоим или чьим-то ещё пациентом. Я не могу исполнять свой долг сидя здесь.
Вздох, и устало вниз опускаются напряжённые плечи. Снова больно, снова терпеть. Интересно, как долго? Ещё минимум несколько дней он вот так потеряет.
- Именно в этом ошибка. Моя, разумеется. Можно было и не допускать такого... - Сайно крепко сжимает зубы, и снова внутри весь горит, от стыда за себя, от бессилия. - Тебе видно лучше, что я теперь из себя представляю, и никому от этого нет пользы. Если бы я был мудрее, этого не случилось. Но теперь всё как есть - я здесь время теряю на то, чтобы восстановиться. Это мне вовсе не нравится. Я мог бы быть эффективнее - в том числе и для тебя.
Пауза. Всё ещё очень трудно и тяжело говорить, трудно сидеть, трудно думать. Голос у Сайно так тих, что едва слышен, еле возможно во вздохах его различить эту усталую ярость и нетерпение. Очень мечтал махаматра уже исцелиться и пойти по делам, коих было в избытке.
- Не хочу я, конечно, умереть где-то в лесу, и твоя помощь мне как нельзя кстати. Просто... я вообще не должен быть ранен. В будущем я постараюсь это учесть.

+1

9

 Что-то застревает в горле. Тигнари прижимает язык к дёснам, к нёбу, пытается распробовать и понять, что же это встало поперёк дыхания. Тяжёлый усталый вздох? Невыговоренные слова? А, может, юношеская гордость?.. После долгой ночи усталость в руках тянет их, тяжёлые, вниз, и только логично предположить, что стресс сделал своё дело, замедлив и мир вокруг, и мысли в голове. Конечно, Тигнари не может ответить никак, ведь нервным импульсам в таком состоянии не угнаться за логосом. Остаётся лишь с силой вытолкнуть из лёгких остатки воздуха и подняться на ноги, мягко пружиня, разгоняя дрожащие мурашки и истомлённую слабость по телу.

 Порожнее и выдохшееся нутро нужно проветрить. Напоследок разве что дотронувшись до перевязанного плеча своего друга, — одними пальцами, совсем невесомо, — Тигнари спешно отошёл к окну. Сквозь приоткрытую створку просачивался ощутимый как будто бы на кончиках пальцев, золотой и тёплый воздух, полный лета, утреннего зноя, цветочной пыльцы. За спинкой кровати было спокойнее: так Сайно не мог видеть, чем занимался Тигнари, и уж точно не знал, какие мысли копошились в юной буйной голове, вынуждая кончики ушей вытягиваться так сильно, что дуновения лесного ветра были бессильны в своей попытки их склонить.

 Имея возможность, наконец, чуть расслабиться, Тигнари припадает плечом к оконному откосу и прикрывает глаза. Выдерживает своё дыхание тихим и ровным, словно во время медитации, но лишь для того, чтобы выдохнуть протяжно, но беззвучно. Ни к чему беспокоить пациента своим собственным волнением. До ушей доносятся все переливы Авидьи: далёкие птичьи трели, такие близкие разговоры дозорных, шаги охотников по влажной тропинке у реки, лай сторожевых собак у северной дороги, хлёсткие удары каракальих хвостов о крепкие ветви, хрустальные всплески ниспадающей воды о камни у подножья водопада. Лес живой, — и ты тоже. И Сайно живой. Всё ровно так, как и должно быть. Жить — и стремиться к жизни. Жить — и уважать саму суть жизни.

 Становилось спокойнее. В перевязи Тигнари не только удобный шарф, но и цветы — дар Авидьи, тонкий шлейф, надёжнее мантии-невидимки, дарующий благословенную защиту от суеты и тревоги, напоминающий о самом главном. Вокруг благодать — и на сердце тоже зеленеет лес стройных и правильных мыслей. Тигнари, наконец, открывает глаза, полные зелени, — и только лишь красные листья недосыпа разбавляют кроны того леса. Тигнари смотрит за окно и подмечает, что куст монстеры, вьющийся по стене дома, вытянулся ещё выше. «Как славно, — думает он, — Что ты так выросла. Позже я поставлю на крышу сетку, чтобы тебе было удобно расти.» «Вот же спасибо, — отвечает ему шелестом крупных узорчатых листьев монстера, — Но подумай-ка вот о чём, Тигнари, мне вздумалось тянуться поближе к солнцу даже без знания о том, что ты мне сколотишь подставку для лоз.»

 «Действительно», — думает Тигнари и резко всё понимает.

 Маленький подвиг — преодолеть порог юношеского максимализма, чтобы вернуться к стулу у постели. Победа, о которой не будет ведать никто, кроме самого Тигнари, одновременно смущённого в этот момент и гордящегося собой за то, что стал чем-то лучшим, чем был ещё десять минут назад, ради друга. Оставалось лишь аккуратно сесть рядом и вновь положить руку на плечо Сайно, — только теперь уже всей ладонью, без пугливости перед жестом.

 — Ты прав, Сайно, — спокойно начинает Тигнари, — По-хорошему, ты не должен быть ранен. По-хорошему, тебе всегда стоит стремиться к тому, чтобы избежать угрозы для себя и других. Иногда это вопрос оценки рисков и выбора верного плана действия. Но в другие случаи — это выбор последствий, не наилучших, но наименее опасных. Стремиться к идеалу единственно верно, но готовиться и уметь реагировать на любые ситуации тоже важно. Твои враги бесконечны, Сайно, пока не переведутся идиоты, считающие себя самыми умными. И они, как и ты, тоже будут искать способы стать сильнее. Поэтому избежать ран совсем не получится. Ответственность и подготовленность не равносильна вине за промах. Поэтому…

 Тигнари старался говорить спокойно, разумно и по делу. При этом он всё равно избегал зрительного контакта, на что у него, казалось бы, было полное право. Раны на теле друга были куда важнее, чем вежливость. Всё как положено: Тигнари заботится о здоровье друга, но уважает его стремления к идеалу; поддерживает его чувство ответа, но не желает чувства вины. Только вот хвост, пусть уже и не такой распушившийся как раньше, отчего-то гуляет под стулом из стороны в сторону, вырисовывая неравные друг другу окружности.

 — …поэтому, пока ты не нашёл способ всегда быть идеально здоровым, будь так добр являться и получать первую помощь сразу и не тратя время на «я не хочу тебя беспокоить».

 Мысль завершённая, но отчего-то всё ещё дёргаются кончики ушей, неспокойные, как будто бы осталось что-то ещё, невысказанное, невыраженное, очень важное, но неуловимое, подавленное. То, что перехватило дыхание ещё раньше. То, что встало удушающим комом в горле. То, что Тигнари надеялся просто проглотить, но теперь ощущал ещё крепче, прочнее под кожей. То, что угрожало вот-вот вновь вернуть рукам тремор, а глазам слезливость. То, что уже упреждающе разгорячило щёки. Тигнари боролся с этим как мог, но пришлось сдаваться:

 — …потому что я в любом случае буду очень беспокоиться за тебя, Сайно. Поэтому, пожалуйста, когда ты ранен, дай мне помочь тебе. Мы же друзья, — не его строгий голос, а какой-то тонкий писк пустынного фенека в тени под камнем, — Я места себе не найду, если с тобой что-то случится.

 С сердца груз — к щекам прижаты уши. Так спокойнее, ведь не видно смущённого румянца на юношеских щеках; и оттенён влажный блеск в глазах; и дрожащие ладони прижаты к меху. И ничего уже не страшно, когда страшнее ночи и утра уже всё равно не будет.

+1

10

После того, как Сайно разъяснил мысли свои для Тигнари, постаравшись как следует аргументировать, точно в дебатах участие принял, его друг внезапно повёл себя несколько нетипично. Он сразу со вздохом поднялся, совершив странный жест, значение которого ускользнуло от понимания, как солнечный свет в облаках. Легонько коснулся зачем-то?.. Дальше Тигнари подходит к окну так, чтобы Сайно не видел его, и вот этот поступок сказал генералу значительно больше.
Пока Тигнари молчит, Сайно слушает о чём именно, стараясь не перебивать. Закрыл глаза и дыхание ослабил, став весь внимание, сосредоточившись. Звуков от стража лесного не слышно совсем. Значит, скрывает он что-то, и отошёл для того, чтобы мысли свои причесать и эмоции спрятать.
«Что же такого я сделал, чтобы вызвать эту реакцию?»
Не может в толк взять махаматра опять, где ошибся и в чём был не прав, ведь он желал лишь успокоить Тигнари и объяснить, что не собирается действовать как безрассудный юнец... о, конечно же Сайно был всё ещё молод для своего титула громкого. «Сам генерал махаматра идёт» молвят люди, и смотрят... а видят пустынника младше себя в вычурном шлеме. Кто хмыкнет, кто скривится и отвернётся, а кто смеет и вслух выразить неудовольствие от того, что пост этот важный был занят почти что ребёнком. И мало того, что юнец, ещё из пустыни беглец безымянный, ещё и посмел не вести изысканий научных, как делали все на посту до него! Обычно в ответ на это всё критики получали лишь безразличия взгляд и совет пойти заниматься своими делами, и без сопливых ведь скользко, как говорят в Хараватате. А после этого Сайно, как правило, склонен был пояснять всем, кто не понял, что пол бывает скользким от многих вещей: например от воды, иногда и от крови. И на том и на том можно, запнувшись, упасть, расшибившись и что-то себе повредив, иногда даже сильно. Матры же - генерал так особенно - по этому полу, сиречь всей Академии, бегали часто, так же часто скользили и падали. Чужое брюзжание, капая на тот пол едва ли не ядом, лишь чистоту нарушает, мешая всем людям работать. А что с нарушителем делают матры, должно быть понятно и так, без подсказок...
Хорошая шутка, а главное - ёмкая и поучительная. Жалко, никто и ни разу над ней не смеялся.
Однако же если на мысли и мнения о себе, своём долге и титуле от академиков были для Сайно звуком пустым, ведь он точно знал своё дело, то с Тигнари всё совершенно иначе. К нему махаматра не против прислушаться, мысли узнать, получить обратную связь. Может быть и не всегда Сайно согласен с мнением друга, не всегда понимал его мысли, но всё же старался как мог постичь душу чужую, ведь небезразличны ему эти чувства. Получалось не с первого раза и не всегда, но всё же... почему Тигнари себя так повёл, в чём же дело? Расстроен? Обижен? Он зол? Сердится? Вариантов так много, а ответов всё нет. К сожалению, Сайно не очень хорош в том, что зовётся эмпатией, пускай термин знакомый на слух.
Стало легче, как только Тигнари вновь рядом присел и мягко ладонь на плечо опустил. Сразу же после (не очень понятен процесс, истоки и триггеры, как разобраться?..), Сайно вдруг понял, что был напряжён, что сидел очень ровно, по струнке, забыв вдруг о том, как тело болит. Понял и то, что Тигнари, вернувшись, что-то выключил будто внутри: расслабились плечи от прикосновения и ровным стало дыхание.
Чуть веки прикрыв и внимание всё обратив на Тигнари, к нему развернувшись в кровати, Сайно слушает. Думает генерал, что ему радостно, ведь понимание было достигнуто. Думает так ощущая, пожалуй, больше спокойствие тихое. Для ярких эмоций не время, нет сил.
Не улыбается генерал, не научен, но взгляд его, мягкий и тёплый, по смыслу похож.
- Я сделаю всё, чтобы ты волновался обо мне меньше, Нари, - вновь Сайно устало глаза закрывает, тяжёлая голова его клонится к плечу низко настолько, что он тепло ладони чужой ощущает своею щекой. - Ведь я понимаю, о чём ты. Я тоже волнуюсь, если не знаю, как у тебя дела. Так что... договорились.
Сказав так, генерал понимает, что силы его покидают опять - он всё ещё слаб, не в строю, нужен отдых поболе чем пара часов. Однако сейчас этот факт принять было легче, почти безболезненно мысль пришла. Как будто уже и не больно, лишь самую малость, остаточно.
На этот раз Сайно заснул без кошмаров.

+1


Вы здесь » Genshin Impact: Tales of Teyvat » Архив отыгранного » [8 лет назад] Кровью каждая ошибка написана


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно