body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/f1/af/2/275096.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; } body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/f1/af/2/326086.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; } body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/f1/af/2/398389.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; } body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/f1/af/2/194174.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; } body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/5c/7f/4/657648.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; }
Очень ждём в игру
«Сказания Тейвата» - это множество увлекательных сюжетных линий, в которых гармонично соседствуют дружеские чаепития, детективные расследования и динамичные сражения, определяющие судьбу регионов и даже богов. Присоединяйтесь и начните своё путешествие вместе с нами!

Genshin Impact: Tales of Teyvat

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Genshin Impact: Tales of Teyvat » Архив отыгранного » [AU] Руины в море цветов


[AU] Руины в море цветов

Сообщений 1 страница 21 из 21

1

https://i.pinimg.com/originals/ef/d0/14/efd0148c2ed79666447e979e04b3c9ae.jpg


· · • • • ✤ • • • · ·
Окраины руин Каэнри'ах, 500 лет назад.
ЛюминДайнслейф

На месте некогда процветающей династии Чёрного Солнца теперь остались лишь руины да пыль с пеплом, медленно оседающие на землю. Средь живших здесь некогда остались только они двое, которым ещё предстоит начать своё большое и долгое путешествие в поисках истины этого мира. Путешествие, что станет решающим для неё, к концу которого, возможно, они уже не дойдут вдвоём.

максимальный срок написания постов в этом эпизоде - без ограничений

+5

2

OST

За последним днём Каэнри’аха наступила его вечная ночь. Растянутая на долгие, мучительные часы агонии, загребания углей голыми руками, изрезания пальцев об острые грани разбитых камней, она начиналась с вырванного из горла рёва буйного, потерявшего свою стаю зверя, а продолжалась, сквозь хрип, до неотвратимой, тяжёлой и тягучей тишины, когда изодранная изнутри гортань не была способна воззвать ни к одной голосовой связке даже для самого слабого стона.

Догорающие пожары тушили слезами. Треск под ногами молитвами обращали в истлевшие ветви и щебень, — лишь бы не думать о тех, кто лёг костьми и теперь вёл сквозь пожарище по рёбрам и ключицам словно по карте, составленной самой смертью. И с каждой невыносимо долгой секундой неминуемо наступало утро, предвещавшее, что вот-вот, но закончится история самого величественного из всех королевств. С первыми лучами ненастоящего солнца будет разогнан багряный смрад проклятия, посыпающего землю пеплом. И не останется ничего, что расскажет о них.

Не останется ничего.

Люмин к беде не привыкать. Конец света был для неё едва ли не бытовой процедурой. Разве что её собственный свет никогда не заканчивался, и конец означал лишь начало — для нового путешествия. Всё было предельно просто: прекрасному миру приходил конец, и космические порядки брали своё, а близнецы попросту меняли мир на следующий.

Они были путешественниками, даже не свидетелями, тем более не участниками. И не счесть, столько таких ночей они могли пережить до, но никогда не дожидались рассвета, оставляя тех, кому не посчастливилось выжить, с последствиями катастрофы наедине. А потому рассветное зарево казалось чем-то совершенно новым, ранее не существующим в реальности близнецов. И пока Люмин вглядывалась, как за тёмным занавесом проклятого неба неуверенно вырисовываются первые лучи солнца, она ощущала, что к горлу подступает ком.

Как будто бы тошнило, но очищения просило не тело, а сердце. В этот раз всё было иначе, и как бы Люмин ни хотелось смотреть на мёртвый пейзаж глазами посетителя галереи, а не участника, ей сложно было унять дрожь в руках, унять дрожь в губах, унять дрожь в коленях. И попросту невозможно сделать вид, что ей всё равно. В этот раз всё было правда иначе, но в то же время так, как Люмин уже однажды переживала.

Как в самый первый раз. И впервые подумалось: «умоляю, пожалуйста, пусть будет в последний.» Хотелось гнать прочь самую идею того, что очень больно и страшно, что вместе с землёй сгорело что-то внутри, и мысли эти разлетались прочь в стороны вместе с ветошью, что Люмин разбирала в надежде найти что-то под дотлевающей тканью.

Но проклятье моментально пожрало всё.

Оставалось лишь верить в то, что у Эклипса и Голд действительно был хоть какой-то план. Что они не зря принесли в жертву свой народ. Что кто-то выжил. Что кто-то сумел сопротивиться злой, беспощадной ворожбе, проклявшей всё от корней до самых небес. Что это не только они двое…

Перед глазами ещё плясали разорванные на мгновения сцены эвакуации, — новая сцена, в которой как будто бы больше и не хотелось принимать участия с тех пор, как… пришлось. Их выводили из дворца со всем двором Голда. Рыцари плевали на порядки и спасали всех, кого могли (это его люди, она знают о долге не только по клятвам, что были написаны за них). В ноздри въедался приторный, выбивающий воздух из лёгких отравленный запах магии, безумной и неподконтрольной развращённой энергии жизни; жёсткой, требовательной энергии, возвращающей всё на круги своя и в ничто. Столь много плетений чар, что земля уходила из-под ног, но чьи-то крепкие руки хватали под локоть и волокли дальше.

И где вся готовность встретить конец как простое окончание представления? Не здесь, не в этих руках. Люмин моргнула. Вот она, уже на коленях, посреди развалин дома, перебирает сгоревшие вещи. На подушечках пальцев остаётся пепел, и в нос всё так же бьёт колдовство. На слёзы уже нет ни влаги, ни всхлипов. На усталость ни права, ведь просевшая в почву улица не досчитала ещё пару домой.

Люмин поднимается с разбитого пола, — мозаика потеряла всю позолоту, — и ставит беспощадную галочку в списке своих мыслей: ещё один дом, где от жильцов остались лишь пепел да угли. Пепел на пальцах и в горле, — и это всё, что осталось от каэнри, и это придётся нести до конца, иначе не позволительно.

Шатаясь и цепляясь за подкосившие столбы, она движется дальше, к следующему дому. Она проверяет эту улицу, а он другую, ведь так быстрее. Ведь так будет время не показывать друг другу то, что должно оставить приватно, но мысли вот-вот да цепляются за образ сурового мужского лица. Для него в первый раз, ему же больнее, ему же просто невыносимо? Как можно вообще предлагать какой-то отсчёт, когда речь идёт о потере всего?

Больно кусает губу, чтобы вспомнить хоть о каком-то нормальном сочувствии. Тяжело, когда люди вокруг не разделяют с тобой всё от мысли до чувства, как брат. Но даже без связи близнецов отчего-то Люмин всё равно не могла досчитать одного стука сердца, когда думала о том, какого другому участнику этого кошмара.

Ещё два дома — ещё два силуэта из рваной ткани на опавшем к подвалу полу. Не осталось даже тел, чтобы хоронить. Как скоро земля заберёт всё в себя, чтобы хмурой пустошью наглядно пугать неудачливых путников примером небесной несправедливости, ошибочно названной судом?..

Вырванные из фундаментов колонны и фасады мерно плывут мимо, и Люмин продолжает брести дальше, в сторону некогда праздной площади, круглой, о четыре перекрёстка, с фонтаном по центру. Сейчас же лишь с арматурной грудной клеткой самого города, вспоротого до основания и вывернутого наизнанку гранитом, чернозёмом, углём и запёкшейся кровью. Красным красна эта площадь, и молят о взгляде на них запечатавшиеся по скошенным стенами вытянутые тени.

Люди уже не стоят и не смотрят в небо, но тени их всё ещё тянут руки к жестокому солнцу. Но за багрянцем не видно ни звёзд, ни светил, ни даже туч. Руки Люмин противятся оказаться в том же направлении, а потому она не вторит мольбам теней и идёт дальше. Ещё одна галка: никого.

За площадью, помнила она, была галерея. Чуть дальше — сад. Издали виднелись лишь искривлённые скелеты деревьев, но к их корням, несмотря на командующий красный, тянулось бледное, призрачное и слабо-голубое. Каэнри’ах пал, и его время подошло к концу, но заветные две недели интейватов ещё считали свои дни цветения.

Здесь они договорились встретиться после очередного обхода. Здесь Люмин и бессильно опала на землю, пытаясь сдержать в сжатых кулаках всю боль, и злость, и бессилие, и страх, и ужас, и тошноту, и отчаяние, и весь ворох чувств, которые для путешественников были ненужным грузом в их походных рюкзаках. Крупно трясло, но Люмин пользовалась мигом одиночества, чтобы выдержать. Ей ведь не первый раз.

Не ему. И это было важнее. Люмин никогда не была одна, даже за эти годы, чтобы ей не доводилось видеть Итэра, она знала, что они будут вместе, когда он проснётся. Связь эта была прочнее чего-либо. И как же страшно было за людей, что таких уз не имели.

Как же страшно было за Дайнслейфа. А потому и хотелось, чтобы к завершению своего патруля по умершему за ночь городу он видел не кого-то, кому ему по долгу службы придётся защищать. Защищать нужно было его, — и прямо сейчас отчасти от самого себя. Поэтому Люмин стелет на цветы свой плащ, готовит сразу едва добытую воду, утирает лицо (от золы не поможет, но лучше так, чем пятна первобытного ужаса на юном лице) и знает, что стоит Дайнслейфу вернуться, как она скажет:

— Вам нужно отдохнуть. Поспите немного, а я посторожу. Продолжим потом.

Отредактировано Lumine (2022-12-04 19:26:42)

+3

3

День, который он, вероятно, запомнит на всю свою жизнь, даже если когда-нибудь его рассудок будет поврежден эрозией. День, когда он лишился всего - своего дома, своих товарищей, своего королевства и близких. Перед его глазами всё ещё стояла яркая картина: как небо вдруг окрасилось в кроваво-красный, как вспыхнуло пламя, как город на его глазах начал превращаться в руины. И множество алых кубов, что затмило всё пространство. Дайнслейф этого никогда не забудет, это то, что просто невозможно забыть. Гибель собственной родины была ужасной, скорбь изъедала его изнутри, упорно заставляя идти вперёд и искать хотя бы останки некогда живущих здесь. Но, как и у его спутницы, поиски его тоже не увенчались успехом, однако воин продолжал упорно идти вперёд, в слепом желании найти хоть что-нибудь, что могло уцелеть.

Они договорились разделиться и обыскать руины поодиночке. Это было предложение Люмин, и Дайн принял его безоговорочно. Не только потому, что это ускорит их исследование, но и еще потому, что ему нужно было время на то, чтоб перетерпеть собственное горе, побыть наедине с самим собой и своими мыслями. В горле першило из-за гари и дыма, который постепенно развеивался. Хруст осколков зданий под его ногами больно ранил по ушам и сердцу, и во всё происходящее, казалось, можно было поверить с трудом. Сумеречный Меч, который теперь, вероятно, потерял свой титул с падением династии, обыскал все возможные углы, залезая чуть ли не во все доступные ему щели, ища даже под завалами. Он прислушивался в страстной надежде, что хоть кто-нибудь из тех, кого он знал (да даже если и не знал) подаст голос, попросит о помощи, но всё, что он слышал, было лишь стуком собственного сердца, да шорохом осколков под ботинками. К горлу подступал отвратительный комок, в душе всё словно бы переворачивалось тревогой и болью, что пульсировала где-то глубоко в его груди и растекалась вязким отвратным ощущением по всему телу. Перед ним всё ещё были живы воспоминания о том, как он приказал гвардии защищать Каэнри'ах любой ценой. Но это не помогло. Никто ничего не смог сделать. Да будут прокляты боги, что ниспослали на них это бедствие. Да будут прокляты те, из-за кого случилась катастрофа.

Он, безусловно, был сдержаннее в эмоциях, чем его звёздная спутница, однако это не отменяло того факта, что на глаза наворачивались слёзы. Слёзы скорби, бессилия и отчаяния. И он был в какой-то степени рад, что Люмин не видела этого, хоть Дайнслейф и имел на эту скорбь право. Он потёр глаза тыльной стороной ладони. Искать было бессмысленно, более он здесь ничего не найдёт, всё и без того было обыскано на несколько раз, он обошёл некоторые места дважды и, если б было хоть что-то, оно бы попалось ему на глаза. Но здесь было пусто, ничего, кроме каменных глыб, останков этих алых клубов, да пепла с пылью. А раз так, то следовало возвращаться к условному месту, где они с иноземной путешественницей договорились встретиться после обхода руин. Ему было больно возвращаться, признаваясь, что он не нашёл совершенно ничего. И какая-то его часть души всё еще тешила слабый огонёк надежды на то, что у Люмин дела обстояли куда успешнее, чем у него. Дайнеслейф снова потёр лицо, смахивая проступающие слёзы со своих щёк. Он не мог показаться ей вот так, а потому следовало хотя бы немного привести себя в порядок. Будь его воля, он бы, вероятно, уже давно разрыдался, потому что его душа хотела только этого в данный момент: выпустить свою боль, найти ей хоть какой-то выход. Но нельзя. Нельзя было проявлять слабость перед той, которой тоже было больно. Она нуждалась в его поддержке, в его опоре. Они единственные выжившие, оставшиеся здесь, и они должны были позаботиться друг о друге.

Интейват всё еще белел под его сапогами, его цветение пока не закончилось. И это, пожалуй, было единственное живое, что осталось здесь кроме них. Эти цветы, усеянные теперь пеплом и прахом, отражающие своей белизной тот же ало-красный цвет, в который теперь было окрашено небо над руинами. Они были напоминанием о том, что некогда здесь был большой город, который буквально стоял здесь еще утром. А теперь тут не было совершенно ничего, кроме руин. Сумеречный Меч наклонился, сорвав пару из цветков - таких нежных и хрупких. Таких же, как и человеческие жизни. Он может прямо сейчас сжать ладонь, и от Интейвата не останется ничего. Точно так же поступили и боги, уничтожив его родину. Тошнота подступала к его горлу при этой мысли, ему хотелось взвыть, как раненому зверю, однако он сдерживал себя, и лишь лепестки окропились парой капелек его горьких слёз. Он шумно втянул в себя воздух, задрав голову к небу, словно желая, чтоб непролитые слёзы так и остались непролитыми, однако они вновь непослушно стекли по его щекам. Он простоял так некоторое время, борясь с собственным горем, а затем двинулся по направлению к условному месту. Отсюда он уже мог различить её силуэт, столь же одинокий и хрупкий. Дайнслейф снова провел ладонью по щекам, размазывая по лицу пепел, что был на его руках. Наверняка, выглядел неважно со стороны, но ему было откровенно всё равно на это. Он утихомирил бурю эмоций в своей душе, оставив скорбь и слёзы там, где проходил, заперев глубоко внутри себя. На первое время. Сейчас нужно было подумать о ней.

Подходя ближе, он старался не встречаться с Люмин взглядом, всё время смотря себе под ноги, лишь бегло осмотрев ее и, при виде её, сгорбленной, унылой, последняя надежда покинула его, оставив место лишь тяжкой скорби. Он без лишних слов понял, что у неё тоже не было никаких зацепок в поисках. Всё, абсолютно всё полегло, ничего после себя не оставив. Осознание того, что всё было потерянно, было ужасным, отвратительным, настолько болезненным, что Дайн пытался отрицать это, никак не желая смириться с болью утраты. Но он переживёт это. Он ведь воин, он видел много смертей... Хах. Кого он пытается обмануть? Всё это было несравнимо с текущей ситуацией, в которой он остался одним из выживших представителей своей некогда великой династии.

- Я ничего не нашёл, - сглотнув едкий комок в горле, сдавленно прохрипел Дайнслейф и присел рядом со звёздной странницей на землю. Цветков из руки так и не выпускал, задумчиво рассматривая их лепестки и каким-то уж слишком нежным касанием проводя пальцем по ним.

Отредактировано Dainsleif (2022-07-10 00:19:28)

+2

4

Люмин удивилась бы только в том случае, если Дайнслейф действительно сумел кого-то обнаружить. Отставив все эмоции в сторону и опираясь лишь на свои наблюдения и опыт, она понимала: в самом сердце Каэнри’аха, в столице, ставшей эпицентром небесного удара, выживших не будет. Повезло только им, да и то по каким-то безумным причинам фортуны, беспощадной в своей избирательности. Поэтому Люмин только кивнула, словно приняла слова Дайнслейфа, но комментировать не стала.

Да и что она могла ему сказать? Рассказать на многочисленных примерах как будет происходить ад наяву всех ближайших дней? Привести статистику выживаемости после конца света? А, может, вздохнуть и сказать, что это ещё и не самый страшный кошмар, какой мог случиться, ведь уж она-то видела, как махом выжигали целую планету… Ничего она не могла сказать, что принесло бы хоть сколько-нибудь мира Дайнслейфу.

Не то чтобы мир и покой теперь были ему уготовлены в целом.

— Послушайте… — спустя неловкую паузу, она уж слишком неуверенно обратилась, — Вам правда нужно передохнуть.

Люмин пришлось повториться, но смотреть при этом прямо на Дайнслейфа у неё не получилось. Лишь на миг посмотрела на светлое лицо, полное скорби и отчаяния, и тут же опустила свой потупленный взгляд. Путешественники, что пересекли сотни и сотни миров, знали всё о том, как бежать из разрушенных королевств, но им было неведомо ничего о том, как жить с этим дальше.

В этот раз всё было иначе, — по крайней мере в этот момент. Ведь Итэр, способный понять её и без слова и взгляда в этот момент, ещё спал. Люмин понимала, что придётся вырывать из звёздного сна близнеца раньше времени и бежать, — это было разумно, — но до тех ещё было время, за которое ей предстояло что-то сказать. Что-то сделать. Что-то почувствовать.

Непривычно было видеть Хранители Ветви так близко к себе, но ощущать неизмеримо далеко, потерять где-то там, среди осколков минувших дней, которые ему теперь, изрезая голые руки, не собрать в целую мозаику никогда. Люмин хотела хотя бы ненадолго его отвлечь и не дать наглотаться в пучине этого битого стекла. Двигаться дальше близнецы умели лучше всего, и сейчас это знание было как нельзя кстати.

Неуверенно подняв руку, Люмин осторожно, даже чуть опасливо дотронулась до плеча Дайнслейфа. Почти неощутимо, словно боялась, что сейчас даже такой лёгкий жест был способен вскрыть рваную рану на этом уставшем, обессиленном теле. Ладонь так и застыла в воздухе, словно и желая дать хоть немного комфорта, но вроде бы и опасаясь сделать ещё хуже.

— Поспите немного, я посторожу.

Словно желая подтвердить надёжность своего предложения, Люмин поближе к себе притянула ножны клинка. Понимала: просто так Дайнслейф не поддастся, а потому принялась перебирать рационально то, что знала о конце света, — страшно даже думать об этом как о контексте, — чтобы дать хоть какое-то конструктивное зерно. Если не надежду, но хотя бы наметку плана на завтра.

— Нужно двигаться дальше, а потому — набраться сил. Есть те, кто был ближе к границам, или даже в других королевствах. И те, кто был с Его Величеством…

Люмин прикусила губу. Красное зарево было далеко не первой картиной магического разрушения над ярким венцом человечества. И хотя она не знала наверняка, Люмин не могла не слышать, не подмечать скрываемые движения, не улавливать слабый отблеск нитей, за которые тянули Его Величество король Эклипс на пару с величайшей учёной Голд. Говорили, что те пытались спасти свой народ от несправедливости неба.

Говорили, что те принесли в жертву свой народ, чтобы возразить несправедливому небу…

— Их нужно разыскать, — Люмин пыталась давать хоть какие-то идеи, — Но для этого… Вам правда нужно отдохнуть. Хорошо?

Переспросив, Люмин даже сумела заставить себя поднять лицо, чтобы встретить взгляд Дайнслейфа. Ни к чему таить свою искреннюю озабоченность, пусть это и было немного неловко. Каким бы ни был легендарный Сумеречный меч Каэнри’ах, сейчас он был лишь измученным жестокостью мира мужчиной, заслуживавшим хотя бы минуту покоя перед долгой, изнуряющей гонкой, — против ветра, против судьбы, против самого неба.

Отредактировано Lumine (2022-12-04 19:26:50)

+2

5

Попытки показать, что он не остался совсем один, конечно, ценились Дайнслейфом, но определённо не могли заглушить его боли хотя бы на время. Конечно, когда всё, что любишь, с чем жил с самого рождения, погибает - утешить эту боль сможет только время, успокоив кровоточащие раны души и сменив болезненную тоску светлой памятью. Он с этим справится, пускай и не сейчас, пускай и пройдет много-много лет, прежде чем он смирится с потерей. Однако попытки чужеземной путешественницы принять участие в его горе были очень ценны для Дайнслейфа, пускай они толком и не были знакомы - лишь так, встречаясь иногда в коридорах да на улицах. У Хранителя Ветви всегда была в приоритете его работа и долг перед королевством, а уж личные чувства он запирал глубоко в себе, считая, что это будет лишь мешать. Однако сейчас, когда от некогда процветающей династии остались лишь руины, Дайнслейф мог позволить себе обратить внимание на девушку, что пробудила в нем интерес когда-то, когда только появилась на пороге дворца. Хоть они и пересекались не так часто и порой пытались заговорить, Дайн успел отметить ее благородство, скромность и ум, и, наделённая всем этим, Люмин не была лишена сострадания. Прикосновение её руки к плечу было таким нежным и робким, что он невольно опасался того, что, быть может, как-то мог ее напугать, хотя причина этой робости, наверняка, крылась далеко не в этом. Шумно втянув воздух в свои натруженные после беготни по руинам лёгкие и рвано выдохнув, пытаясь бороться с болью внутри себя, Дайнслейф продолжал слушать звёздную странницу. Оставить её одну сторожить без отдыха, пока он сладко спит? Если бы не душевная боль, разъедающая его изнутри, Сумеречный Меч бы даже улыбнулся. Нет, его долг, как капитана королевской гвардии, в первую очередь обязывал позаботиться об остальных, поэтому он никак не мог позволить себе сон, оставив путницу одну. Всё-таки и она тоже нуждалась в отдыхе, а он перебьётся. Это ведь ей, а не ему, нужны силы на то, чтоб разыскать уснувшего брата. Да, Дайнслейф слышал что-то об этом, хоть никогда и не вдавался в особые подробности - некогда было. Сделав паузу и поймав на себе её взгляд, Дайнслейф приподнял голову, встречаясь холодной синевой с теплом её медовых глаз, затем протяжно выдохнул.

- Если и говорить об отдыхе, то он нужен и тебе тоже. Долг и воспитание не позволили бы мне возложить эту задачу на твои хрупкие плечи.

В ином случае он поступил бы некрасиво, даже как простой мужчина. Голову он вновь опустил, чтоб не смущать путешественницу иных миров долгим зрительным контактом. Ведь и самому было бы неловко от этого раньше, хотя сейчас уже всё равно, ведь всё остальное затмевается под болью утраты. Сумеречный Меч потёр переносицу, словно бы просто устал или пытался бороться со сном. На самом же деле ему чем-то нужно было занять руки, чтобы отвлечь самого себя. Оттого пальцы и продолжали перебирать цветки Интейвата в руке. Хрупкие белоснежные бутоны - это единственное, что осталось от его родины, да и то даже они скоро увянут, ничего не оставив после себя. У них, конечно, была цикличность цветения, однако Дайнслейфу не было дано знать, зацветут ли бутоны в следующем году. Несколько сорванных цветков, конечно, можно было сохранить, если вынести за пределы Каэнри'ах, ведь тогда они затвердеют намертво и умрут лишь тогда, когда вновь окажутся дома.

- После отдыха нужно решить, что делать дальше, - прохрипел он без особо энтузиазма. Конечно, где-то могли быть выжившие, однако этого мало, не хватит для того, чтоб отстроить город заново и вновь вдохнуть в него жизнь. Но хоть малая часть, хоть какие-то крупицы - уже хорошо. Они должны хотя бы попробовать отыскать их. И заодно найти брата Люмин, о котором она рассказывала когда-то. Сейчас Дайн готов был хвататься за любую возможность отыскать кого-то из своих, пускай даже и не знакомых, а если они и правда отправятся на поиски, то им обоим, без исключения, нужны силы и отдых, коих сейчас не было совсем. Даже подняться, чтоб отойти куда-то в более удобное место, так как ноги не слушались после ночной беготни по останкам города.

Однако на кое-что сил у него, всё-таки, хватило: Дайнслейф тяжело вздохнул, подняв голову и подавшись к звёздной страннице чуть ближе. Казалось, так близко он ее толком и не видел, лишь пересекаясь с ней до этого момента случайно и каждый раз намеренно избегая пристального взгляда. Нельзя было отрицать, что путешественница была по-своему прекрасна: изящная, сильная, хоть и небольшого роста и выглядящая очень молодо. Тёплый янтарь ее глаз был единственным огоньком, который мог его согреть сейчас, в них он увидел безграничное понимание и отражение собственной боли. Цветки в его руке всё ещё были, и, кажется, Дайнслейф нашёл им лучшее применение. С осевшим на лепестках пеплом войны, окроплённые его собственными слезами, пускай Люмин и не знала об этом, эти цветки станут последним напоминанием о его любимой родине и о месте, которое так же сильно полюбилось звёздной страннице. Он коснулся нежно, словно боясь спугнуть, её пшеничных мягких волос, вплетая в них Интейват, и сразу же отстранился. Быть может, сделал лишнее, однако кому какая разница была сейчас? Стоя на руинах собственного дома, Дайнслейф не мог думать ни о чём другом, кроме отчаяния, скорби и тихой злости на то, что совершил Его Величество вместе с Рейндоттир. А больше всего он злился на самого себя, потому что знал об этом плане, но не смог остановить короля. Однако имела ли эта злость на самого себя место быть вообще? Он не знал ответа. Ему просто нужно было время. Всё пройдёт.

- Эти цветы... Пусть это будет то единственное, что покинет это место вместе с нами, если отправимся в путь на поиски выживших. Пусть это будет памятью.

+2

6

Застал врасплох.

Словно не было и без того вины, что голова поднята, взгляд к взгляду, а тут словно застали на месте преступления. Орудие найдено сразу — вот оно, щекотливое волнение от такого близкого, нежного жеста. И суть нарушения перед лицом закона как будто бы тоже ясна: как можно лишать скорби момент, когда небо распалось по осколкам на выжженную дотла землю?

Щёки на светлом молодом лице наливались и виной, и смущением. Рука потянулась к цветам на голове, так хотелось коснуться лепестков, но приговор принесённый руку схватил до того, как подушечки пальцев коснулись интейвата. Ладонь так и застыла, и Люмин поспешила спрятать свой взгляд: на других интейватах, на сверкающей белизне цветочного поля, что приютило их в этот полный печали и прощаний день. Для того интейват и цвёл, чтобы прощаться с родиной, чтобы провожать в путь.

— Я… — обрывисто выдохнула Люмин, и слова её встали в горле комком безобразной и грустной совестливой массы.

Хотелось взять за руку и пылко обещать донести интейват до границы мира и дальше. Поклясться показать цветам в волосах волшебство свободных космических ветров; один отдать брату, чтобы на каждой светлой макушке путешественника продолжала гореть белым пламенем чистая, мудрая, сияющая воля народа, принесённого в жертву ради прикормки жестоких богов.

Но ладонь сжимает лишь свою дрожащую пару, так цепко Люмин соединила руки между собой и, унимая тремор, прижала к коленям. Пусть тело, собранное в одну тревожную точку пространства, уймёт колебания, вызванные неспокойным, терзающим сердцем, недостаточно смелым для того, чтобы чувствовать в полную силу.

— Обещаю, я сохраню их…

Клянётся по-детскому искренне, даже как будто бы глупо, ведь всего лишь цветы, а не набор королевских регалий. Конечно, не может заглянуть до конца в свой бесконечный путь, но знает, что лучше ей дать обещание сейчас, когда слова надёжные, не обрушившиеся подобно сводам и колоннам дворца, мало-помалу будут возводить новый фундамент.

— Клянусь, — мерцающее утренней росой золото взгляда пытается скрыться в мягком серебре интейватов, желая не опоить их ни единой слезой, — Я буду помнить о… Каэнри. Я буду помнить о каждом, кого повстречала. Сохраню цветы, буду беречь как зеницу ока. И вас…

Дыхание, словно надорванная предательски струна, тянется и обрывается. Гулкий всхлип расстроенным нотным ладом звучит так неуместно и нескладно. И руки, что пытались удержать в ладонях весь мир, лишь бы реальность не развалилась на куски вслед за небом, реагируют быстрее, чем ресницы, на ветру обронившие каплю за каплей.

Люмин утирает лицо как ребёнок, который провинился, но под давлением воспитания, совести и, может, угрозы последствий сразу во всём сознался. И под грузом вины теперь мочит рукав поверх своих глаз, так неуклюже, небрежно, но всё-таки искренне. Урок был жесток и едва ли его можно было усвоить так быстро, — и в целом осознать до конца.

— …буду… помнить…

Слова дрожат на поверхности, едва не утонув под навзрыдным и невербальным. Разобрать можно, не без труда, как отчаянно тянутся руки к этой тёмной, холодной влаге, чтобы из самой пучины достать захлебнувшийся логос, встряхнуть, просушить ответственно важным и дальше звучать не ракушке подобно, а голосом внятным, сильным. Своим.

— …обещаю.

Разбитый рыцарь без долга подобен сколотому в крошку щиту и затупившемуся мечу. Капитан же всех рыцарей — это каждая зазубрина на давно не заточенном лезвии; это каждая трещина на прочном металле брони; это каждая клятва, которая не была исполнена. И голос его такой же острый, как сколотые края, но пыль отбитой стали в воздухе на вкус подобна разрушению. Нет силы страшнее, чем сила колеблющаяся, — и нет отчаяния выше, чем страх эту силу растерять.

И Дайнслейф был этой силой. Способной нарушить клятву королю, чтобы исполнить свой истинный долг. Способной к состраданию, несмотря на весь холод и сталь в груди. И в то же время… Именно в кузнице ненасытного горя сталь закалялась дочерна и больше не знала как гнуться, быть податливой в руке рыцаря, и вела его неотступно по последней хватке, что ещё помнила рукоять. А рыцарь хватался лишь за утрату и боль, и не знать тому мечу ничего, кроме утраты и боли.

Но что Люмин могла предложить? С собой не забрать, на дороге лишь с братом вдвоём, и третий не просто как лишний, а даже попросту невозможный, за звёздной четой наследников потерянной империи ему не гнаться, ведь нет равных ветру, что резвится в двух парах космически крыл, а меж перьями считает созвездия. Нет заклинания, способного вспять обратить что случилось. И нет ни единого шанса, что Люмин разделит войну за выживание того, что до конца не было уничтожено.

И не было ни единого шанса, что тем, кто остался, повезло больше других, что теперь были лишь тенью на мраморе, тенью в фонтане, тенью за столиком в оранжерее, тенью, что море цветов интейвата, волнуясь, будет нести по лепесткам, беззвучным эхом Каэнри навсегда утопая в моменте последнем и страшном.

— Если хотите, — за долгой паузой прячет ещё один всхлип, выравнивая и голос, и дугу, по которой сердце бросается вперёд к рёбрам, — Поплачьте. Я отвернусь и не буду смотреть.

Знала — что нужно, но настаивала лишь на «если хотите». Даже сейчас ему важно держать не только лицо, но и себя самого за ним, только бы не выйти из образа, не вывалиться из собственного тела безвольно потерянной энергией, сутью, движением. Люмин сама вспоминала, как держалась за образ достойный и сильный, лишь бы не развалиться на части.

…да и держится до сих пор. Принцесса-бродяжка знала всё о том, как важно быть сильной несмотря ни на что, вопреки неудачам и уж точно — супротивно судьбе. Могла бы подставить плечо, если бы только спросил, но как будто бы знала наверняка, что плечо это слишком хрупко и чуждо для рыцаря-над-всеми-рыцарями. Не опереться, не ухватиться, и, словно бремя, Люмин лишь мешала переживать всё так, как чувствовало сердце, как разрывались от огня лёгкие, как вспарывалось всё изнутри под натиском жгучей, изнывающей боли. Необъятной, тяжёлой, неотступной боли. Люмин знала всё о ней, ощутила и видела так много раз, но как разделить этот груз — неизвестно. Им с братом повезло быть друг у друга…

…но как быть рядом с человеком, что даже в паре шагов был далёк, что не докричаться? Люмин понимала: доверять ей непросто, она здесь чужая, и лишь трагичная неловкость момента в свершённом суде объединила их на этом цветочном лугу. И Люмин как будто бы было чуть легче из-за компании, как страшно было бы остаться одной посреди мёртвого королевства, когда ты всегда — это два, это рука в руке, это спина к спине.

И когда будто бы было вдвойне одиноко от того, насколько взгляд мимо взгляда, дыхание не в унисон, ни капли сочувствия ровно как надо с Дайнслейфом. И что оставалось ей сделать, кроме как действительно, подобрав колени, отвернуться, оставляя Дайнслейфу лишь как будто бы безучастную спину. На деле — самый трогательный жест, на который было способно сочувствие Люмин сейчас, когда есть лишь только миг на выдохнуть, на вырвать из глотки слёзы и крик, на выдрать клочьями волосы из проклятой болью головы.

Пусть пальцы осторожно перебирают лепестки под руками, а слух обратится в ловец ветра, чтобы уловить шёпот интейвата. О чём плачет стебель, о чём стонет бутон? О чём молчит Дайнслейф?

Отредактировано Lumine (2022-12-04 19:26:56)

+2

7

Она вдруг неожиданно для него заплакала после совершенного им действия. И клялась так, немного по-детски, обещая сохранить эти цветки - последнее напоминание о Каэнри'ах, - словно это было что-то невообразимо дорогое и будто бы ей оказали огромную честь. В некотором роде подобная клятва была даже милой, если бы не обстоятельства, в которых она была произнесена. Сумеречный Меч поджал губы и несколько ошеломленно посмотрел на Люмин, сбитый с толку. Военное воспитание не оставляло ему места для личных чувств и сострадания, а потому, даже если он и хотел - он не знал, как помочь ей справиться с этим. В конце концов, они даже были мало знакомы, чтоб нарушать такой момент слишком неловкими для них обоих прикосновениями или объятиями. Переступать через личные границы другого человека всегда было слегка стыдно. Но, каким бы твердым и холодным не был его закаленный характер, даже в его душе находилась некая капелька сострадания, что затеплилась в его душе. Люмин, должно быть, была так же сильно привязана к его родине, хоть и пробыла здесь не так уж и долго. И от этого, несомненно, становилось немного легче: Дайнслейф, определенно, с трудом пережил бы боль потери, не разделив ее хоть с кем-то. Но груз вины присутствие Люмин не облегчало, а, даже наоборот, делало тяжелее. Ведь он знал, что к подобному может привести план короля и той ученой, но не сделал ничего, даже не попытался. Следом за этими мыслями послышался его тяжелый выдох, а, когда звездная путешественница отвернулась, утирая ладошками слезы, Дайнслейф протянул руку, желая утешительно погладить странницу вдоль спины, но так и не смог коснуться, словно бы та была настолько хрупкой, что превратилась бы в пыль от одного лишь его тяжелого касания. Сумеречный Меч посчитал, что будет лучше, если девушка поплачет без лишнего внимания к своим слезам - не каждому было бы приятно, если бы кто-нибудь смотрел на то, как они плачут. А потому Хранитель Ветви тактично отдернул руку, сжав пальцы. Пусть поплачет, пусть даст боли вылиться наружу, ей это было очень необходимо. При других обстоятельствах, будь они чуточку ближе, Дайнслейф, вероятно, сам подставил ей свое крепкое плечо - так было бы правильнее. Но сейчас он соблюдал дистанцию, по причине воспитания и своих не очень хороших социальных навыков.

На ее предложение поплакать он отрицательно покачал головой - уже поплакал, вдали от нее. И прятал из-за этого взгляд, чтоб не было видно раскрасневшихся глаз. Казалось, в нем уже совсем не осталось слез, которые еще можно было бы пролить. Да и воспитание и совесть просто не позволили бы ему так расклеиться перед той, кому самой нужна была поддержка и опора рядом. В который уж раз Дайнслейф подумал о том, что, раз уж они теперь остались вдвоем, то должны позаботиться друг о друге, пока Люмин не отыщет своего спящего брата. А потом... кто знает, быть может, они вновь отправятся в путешествие. От мысли об этом даже как-то тоскливо стало на сердце вновь, ведь он не хотел оставаться совсем один. Но и удерживать ее здесь Сумеречный Меч тоже не мог - слишком эгоистичное это было бы желание. Он не имел никакого права на нее, не был даже ее другом, и вряд ли бы стал, а его личные желания, его личная тяга к ней и интерес, просыпающиеся порой в его существе, не имели никакого значения. Сказано же - он воин, не имеющий права на чувства, хоть сейчас ему и некого было больше защищать. Дайнслейф не знал природу подобного интереса, но считал, что эта увлеченность не должна была существовать.

- Люмин, - произнеся это сделал паузу, неловко обратив взгляд к белоснежным цветкам под ногами. Еще никогда не называл ее по имени ранее, и словно бы не нашел момента лучше, чем сейчас. - Я настаиваю на том, чтобы ты поспала первая.

Если они оба не хотят уступать, тогда идеальным компромиссом был тот вариант, где они спали бы по очереди. Хотя, от кого ее вообще оберегать? Разве что от тех же богов, что решат вдруг добить недобитое, но, признаться честно, Дайнслейф считал, что Селестии глубоко все равно на их, а, если говорить точнее, его, теперь бессмысленное существование. Но защитить ее было его долгом, даже если охранять было и не от кого. Она так устала от беготни по руинам, в поисках хоть кого-то выжившего... И позволить ей уснуть и посторожить первым было меньшим, что Дайн мог сделать для Люмин сейчас.

- После отдыха мы должны разыскать твоего брата, оставаться в Тейвате теперь опасно. - говорил ведь правду. Селестия в любой момент могла разрушить что-нибудь еще, и Дайн всей своей душой не желал, чтоб с этой хрупкой девушкой случилось что-то плохое. Она и ее брат должны были спастись, найти, наконец, свой настоящий дом, где они смогли бы поселиться и жить свою обычную жизнь, как правители или как обычные люди - уже не важно. Лишь бы только Люмин осталась целой.

И, словно бы не желая слышать никаких возражений, Дайнслейф призвал к себе свой клинок, вонзая его в землю рядом с собой и опираясь об рукоять ладонями. Он ведь тоже устал, и по его сгорбленным плечам и уставшему взгляду это было очень хорошо видно. Но ничего, ему не впервые, он перетерпит. Дайнслейф просто не мог возложить ношу бдения над его сном на хрупкие плечи Люмин, которые, казалось, и без того не выдерживают всех тягот произошедшего. В какой-то момент Дайнслейфу даже стало интересно, что же было в ее прошлом, что заставило ее и брата покинуть родной мир и попасть в Тейват? Наверняка, ей доводилось видеть многое и многое терять... Хранитель Ветви искренне поражался тому, насколько сильным был ее дух, если Люмин пережила все это. Но даже такой сильный человек рано или поздно мог сломаться, а потому и ей самой нужна была забота не меньше, чем ему. Раз уж ее брата сейчас не было, то Хранитель Ветви сам временно станет ее поддержкой. Он посторожит ее сон, потому что это его долг, как капитана гвардии, а уж потом, после отдыха, они вдвоем решат, что же делать дальше.

+2

8

«Мы должны разыскать твоего брата.»

Режет слух остро, пронзительно, и Люмин ещё не успевает ничего понять, как вдруг вновь оборачивается к Дайнслейфу. Она смотрит на него с неторопливым удивлением, как если бы вдруг не понимала почему вдруг он вспомнил про брата. Столь же резко стало невыносимо, до удушья стыдно, и Люмин далеко не сразу нашлась с ответом.

Ей потребовалось с полуминуты, чтобы гулко выдохнуть и, поджав губы, кивнуть. Поправить волосы, заведя разлохмаченную прядь за ухо. За поводом задумчивости спрятать пол-лица в ладони и вновь отвернуться. Как же неловко… Но ещё более стыдно, и сама идея того, что на долгое и тяжёлое мгновение она позабыла об Итэре, разожгла в нутре Люмин пламя укора.

Вдруг всё стало предельно ясно: она ведь и правда больше ничего не может сделать. Пусть и без Итэра, но путешествие подошло к концу. Как это было в прошлом мире и в каждом до этого. Уничтожение никогда не было моментальным и задевающим всё сразу, очаг разрушения зарождался в самом центре конфликта, и сейчас они находились в точке невозврата. И в скольких мирах до этого они наблюдали то же самое, убегая лишь от первой ряби на поверхности спокойной тёмной воды, ещё стоячей и хладимой? Путешественники знали когда внутри омута зарождалась смерть для всей жизни.

…и если уж быть до конца честной с собой, до предельной и ясной искренности, разыскивать брата она должна была всё это время, за месяцем месяц, не полагаясь на доносы и отчёты странников Каэнри’аха, не меньше заинтересованных в том, чтобы найти второго Звёздного близнеца. Ей самой стоило отправиться в путь, перевернуть каждый камень на пути, завернуть в каждый лесочек, нырнуть на каждую глубину, лишь бы отыскать вторую упавшую в этот мир звезду. Но она этого не сделала. Она мирно проживала день за днём Каэнри’аха, лишь время от времени вспоминая о том, что где-то там, в необъятном неизведанном мире, затерялся её брат. Их встреча была неизбежной, но отчего-то оттянутой.

— Разыскать брата, — Люмин повторяет вслед за Дайнслейфом после паузы и медленно кивает.

Соглашается, наконец, принимает. Словно возвращается в привычную реальность, на время улизнув из неё в красивую сказку про рыцарей и магов, про звёзды и балы, про каждодневный быт и легендарные события по очереди. Но здесь, в поле интейватов, всё уже и не важно. Здесь, в поле интейватов, живы были только они двое, — и думать о прошлых днях и прочих мотивах смысла было не больше, чем в бледных лепестках — утренней росы.

— Вы правы.

Дайнслейф был прав и в том, что Тейват становился опасным; и в том, что необходимо как можно быстрее найти Итэра; и даже в том, что, в конце-то концов, кто-то из них должен был бы уже первым отдохнуть, лишь бы второй, такой же упрямый, сделал этот следом. Но от выясненных правильных обстоятельств легче не становилось, а даже словно наоборот. Как же теперь ей уснуть, если впереди неизбежная горечь забвения, разлука, которая заберёт ценность всех пережитых моментов, превратив Каэнри’ах не просто в забытое и вероломно погубленное королевство, а в набор открыток лишь с самыми красочными воспоминаниям. Да и те — до востребования.

— Я буду спать четыре часа, — Люмин торопится сменить ход своих мыслей, — Затем вы. Так мы успеем до следующей темноты продвинуться дальше. Обязательно разбудите меня, хорошо?

С этим вопросом она в последний раз бросает на Дайнслейфа прямой взгляд, да и тот почти мимолётный — едва встречается с глубокой и холодной синевой глаз и тут же робко сбегает, словно боясь утонуть и где-то в пучине покрыться инеем. Тогда Люмин твёрдо решает больше больше не беспокоить Дайснлейфа своими переживаниями и навязывать ему новую службу. Ему бы со своим долгом разобраться, если это ещё возможно…

Сначала казалось, что сна ни в одном глазу. Люмин, отвернувшись и даже немного отодвинувшись, поджала ноги и обняла свои колени, вся съёжилась комочком в себя. Спрятав в руках лицо, надеялась, что, может, просто немного переждёт и спать не будет, а там, того и гляди, Дайнслейф уснёт сам, а она и покараулит. Звёздным Путешественникам не привыкать ни спать под открытым небом да на голой земле, ни считать ночи сонным взглядом, отгоняя дрёму как можно дальше.

Но тело, явно уставшее, требовало своё. Люмин думала лишь в последний раз аккуратно показать лицо из своего неуютного убежища, когда даже и понять не успела, что вместо силуэта Дайнслейфа вглядывается в тяжёлую, непроглядную темноту. Хотела проморгаться, отогнать, но сил уже не хватало. Тогда-то сон её и настиг.

Отредактировано Lumine (2022-12-04 19:27:02)

+2

9

Кивнул, молча соглашаясь с ней. Все-таки сломилась первой. Может, из-за воспитания просто не решалась спорить с капитаном королевской гвардии - теперь уже бывшим, - но это не имело огромного значения. Девушка она хрупкая, и ведь ей самой придется проделать большой путь, чтоб разыскать своего близнеца, а потом покинуть Тейват навсегда, вновь ускользнув парной звездой на небосвод. От этой мысли Сумеречному Мечу снова стало тоскливо на душе, и он поджал губы, чтоб вновь не расклеиться. Возможно, при других обстоятельствах, они смогли бы познакомиться поближе и, быть может, даже стать друзьями. И Люмин выглядела как тот человек, которого воистину хотелось узнать поближе, но, к сожалению, этого никогда не случится: вскоре Люмин уйдет. Навсегда. И больше никогда не вернется. А Тейват... в лучшем случае, проживет еще какое-то время. В худшем же - вскоре погибнет. И так, и так, Дайнслейфу было суждено видеть конец этого мира из-за своего проклятия, которое он получил еще до всей этой катастрофы. Тогда он еще не осознавал, какой болью ему может это обернуться в будущем. Право, уж лучше б он погиб вместе со всеми своими соотечественниками, чем остался единственным из выживших. Эта мысль делала ему невероятно больно каждый раз, так что приходилось прикусывать язык, чтоб сдержать свои эмоции внутри себя. Не сейчас. Не здесь. Не при ней.

Он обернулся через плечо, тогда когда Люмин уже улеглась на твердую, прохладную землю. Она тихо сопела, видимо, упав в царство снов настолько быстро из-за утомительного, тяжелого дня. И сейчас, сонная, она казалась ему еще более прекрасной и более хрупкой, чем обычно. Она доверяла ему, и Дайнслейф, отчего-то, этим доверием был польщен. Возможно, если бы он, хладнокровный воин, понимал об обычных человеческих чувствах хоть что-нибудь больше, он бы так не удивлялся внезапной теплоте, разливавшейся внутри него при одном лишь только взгляде на звездную странницу. Но, к сожалению, понять ему было не дано, и вряд ли он поймет когда-нибудь в будущем о том, что же это все означало.

При взгляде на нее сейчас, негативные мысли, хоть и нехотя, отходили на задний план. Скорбь, конечно, от этого никуда не девалась, но присутствовало осознание того, что Люмин - еще одна выжившая после этой катастрофы. Вот она, спит, живая и невредимая, по крайней мере, физически, теплая и хрупкая. Дайнслейфу очень, очень сильно хотелось уберечь это единственное тепло, оставшееся в руинах мертвого города. Единственное живое средь умершего, пускай и не отсюда, пускай и уйдет совсем уж скоро. Он сделает все возможное, чтоб сейчас ее уберечь. Быть может, это поможет ему превозмочь боль, хотя бы на первое время.

Поднявшись со своего места, Дайнслейф отстегнул свой плащ, снимая его со своих плеч. Сейчас тот был ему ни к чему, а вот ей пригодится гораздо больше. Хотя бы защитит и укроет от холода, сделав ее сон на руинах, что превратились в кладбище, чуточку комфортнее и теплее. Накрыв ее с толикой заботы, Дайн присел рядом, притянув меч поближе к себе. Четыре часа ему было выдано на то, чтоб пребывать в омуте своих мыслей. Он поднял взгляд к небу: все заволокло пылью, которая еще не успела осесть. Солнца здесь и подавно не было видно никогда, а значит отслеживать время придется только по своему внутреннему чутью. Он сам был очень уставшим, и даже не смог подавить широкого зевка, прикрывая лицо ладонью, однако преданно, как подобает рыцарю, не сомкнет глаз, охраняя чуткий сон путницы. Пускай она отоспится первая, а он пока что подумает о наболевшем. Может, поплачет, может, придет к какому-то выводу, может, поймет, что же теперь ему делать дальше. Пока что прогноз на будущее был не самым утешительным, но зато очевидным. Ему предстояло смириться с этой болью и найти хоть какое-то место в новой жизни. Может быть, он отправится на поиски тех, кто еще остался жив, ведь были люди, которые Каэнри'ах покидали. Была надежда на то, что они еще остались целы, и пока теплилась эта надежда - он не сдастся. А потом... кто знает? Может, ему придется найти место где-нибудь в Тейвате, но об этом, определенно, думать было рано. Разобраться бы для начала с проблемами текущими, смириться бы для начала с болью, терзавшей его сердце и душу.

Время шло неумолимо, и, под властью собственных мыслей, часы текли за часами, а Дайнслейф все не смыкал глаз, опершись об воткнутый в землю меч. Он ни за что не простил бы себе, если бы сейчас провалился в сон, а потому, превозмогая физические желания, продолжал сидеть в море белоснежных цветов, думая о своем и себя во многом не сдерживая. Минута за минутой, час за часом, пока, наконец, сонливость не стала совсем уж невыносимой, а по ощущениям не прошло даже чуточку больше, чем четыре часа. Поспала с запасом, это меньшее, что Дайнслейф мог ей дать. Но об этом, разумеется, он ей не скажет. Люмин и, скорее всего, даже не поймет. Повернувшись снова к ней и зацепившись взглядом за ее аккуратное, милое личико, он невольно замер, вновь почувствовав щекочущее чувство внутри себя. Приятное. Странно, что он мог ощущать это, ведь, казалось бы, ситуация была совсем неподходящая... Одернув себя и протяжно втянув воздух в легкие, стараясь не напугать, Дайнслейф протянул к путешественнице руку. И замер, словно бы боясь коснуться. И в самом деле, что с ним такое? Воин, а робеет перед какой-то девчушкой... Тряхнув головой, словно отгоняя эти навязчивые мысли, Дайн прикоснулся до плеча Люмин, осторожно погладив. Старался делать все мягко и аккуратно, хотя, наверное, из-за отсутствия должного опыта, действия его были несколько резкими и внезапными...

- Люмин. Пора вставать, - с плеча его пальцы плавно перетекли к пшеничного цвета мягким волосам, едва ощутимо коснулись их, словно опасаясь смелости такого действия, после чего, когда она уже завозилась, рука его одернулась, смиренно упокоившись у него на коленях. - С твоего позволения, я бы тоже немного поспал, - тихо добавил он, опуская усталый взгляд в пол, понурив голову и позволяя светлым прядям своих волос падать на его лицо, которое выглядело совсем неважно, и Дайнслейф до сих пор не хотел признаваться в том, что несколько слезинок он все-таки проронил еще когда обследовал руины на наличие кого-то живого, а потому старался прятать свое лицо. Что она подумала бы о нем, если бы узнала? Воину не подобает вести себя таким образом, так что он скроет это. Так для всех будет лучше. Даже для Люмин, которая, видя его стойкость, будет уверена в том, что охраняет ее действительно сильный человек, а не какой-нибудь маленький сентиментальный мальчик. По крайней мере, так рассуждал только он. И ему еще только предстояло понять, что в слезах не было ничего постыдного, к тому же здесь, в скорби и отчаянной боли, они были уместны, как никогда.

+2

10

 Она думала: если уснёт, то не увидит снов, ведь устала так сильно, что едва ли сознание будет способно к подобной активности. К сожалению, ошиблась. То и дело голова Люмин вздрагивала, плечи поднимались, и вся она, сжавшаяся под плащом Дайнслейфа, содрогалась, съёживалась ещё сильнее, подбирая коленки ближе к груди, и тяжело дышала. Разорванная картина разрушенного Каэнри’аха перемежалась с множеством других канувших в лету королевств, и сцена за сценой друг за другом мелькали картинки сгорающих миров.

 И опять ей приходилось бежать сквозь разваливающиеся на осколки витражи реальности, хвататься руками за лоскуты воспоминаний, в надежде выбраться, но проваливаться всё дальше и дальше в самый ад, где под пеплом погребены все измученные души, крики которых до сих пор звенели в ушах нестройных хором. И как назло — не проснуться, лишь бежать и бежать, спотыкаясь и падая, проваливаясь ниже, к следующему обрывку памяти о том, что так хотелось бы забыть. Но здесь, на каэнрийском поле доцветающих интейватов, словно крестом сошлись все трагедии, все печали, вся боль. И не уклониться, не сбежать от тянущейся сквозь все времена чёрной длани, — руки о всей скорби и трагедии, и вновь переживать катастрофу за катастрофой, пока не выдернет рука другая, сильная и холодная, вопреки жару ада, из этого кошмара.

 Это было рука Дайнслейфа, и Люмин осознала это не сразу. Ресницы только задрожали, пока не разомкнутые веки давали покой взгляду в блаженной темноте. Чувство безопасности покинуло Люмин, и теперь она не могла совладать с возвращением в реальности из мира ужасных картинок из прошлого. Тело её, свернувшееся под плащом, словно отказывалось выбираться из-под безопасного укрытия, и потому Люмин лишь больше ютилась и куталась в плащ, даже не представляя себе что творит, насколько неприлично было с её стороны так пользоваться вежливым жестом Дайнслейфа. А потому она ладонями тянула на себя ворот плаща, всё ещё не размыкая глаз, выдыхала тяжело и измученно, и прятала лицо.

 …через минуту все миры вернулись на свои орбиты, и вместе с этим гравитация отпустила Люмин обратно на землю, в реальность. Моментально подскочив, она тут же перехватила плащ и отряхнула его, чтобы очистить от листьев и травы. Под этим предлогом прикрывшись от Дайнслейфа, она попыталась унять смущение, — всё без толку, никуда уже не деться от мига, где она сладко нежилась, пока мир вокруг разваливался на части, а её спутник выжидал в изнеможении. Однако плащ, выправленный и очищенный, она передала с виноватым и едва разборчивым «Прошу прощения», а затем, вновь отвернувшись под предлогом проверить свой клинок на земле, пролепетала беспомощно на одном только вздохе: «Благодарю...»

 Только выдохнув и переведя дух, она осмелилась обернуться к Дайнслейфу. Всё взаимодействие с ним казалось таким неуклюжим, ведь Люмин словно боялась показаться неказистой, нелепой, слабой или беспомощной. Взгляд командира королевской стражи если не обнажал все недостатки, то как минимум — вытребовал лишь лучшее и самое сильное. От этого взгляда она пряталась не один месяц, сама не понимая почему, ведь обычно знала — она сильнее всех и бояться ей нечего. Но всё-таки страшно было представить какие вопросы и условия таятся на дне глубокого синего колодца.

 — Прошу, отдыхайте, — на большее её не хватило.

 Как будто бы вообще лишнее слово лучше Дайнслейфу не говорить, — ни тогда, ни сейчас, — чтобы не счёл за глупость и мешающую болтовню. И только убедившись, что суровый рыцарь действительно начал засыпать, Люмин, наконец, выдохнула с толикой облегчения. Перепроверив, что глаза Дайнслейфа сомкнуты, потянулась, разминая отёкшие и усталые конечности. Прошлась неподалёку, осматриваясь, а затем, за отсутствием лишних глаз, расправила крылья и оглядела местность с высоты доступного полёта. Слишком измотанная, летать далеко и высока она не могла, но всё-таки поднялась достаточно, чтобы лишний раз убедиться, что на всё обозримое пространство вокруг жизни больше не осталось. В до сих пор красно-пыльном воздухе витали разломанные магией осколки колонн и арок, в землю втыкались порушившееся крыши, и нигде не было ни даже крови, ни даже тел, ни криков, ни вздохов, ни даже шорохов оседающего пепла. Ничего.

 Следующие часы проходили в думах. Люмин размышляла о том, с чего стоит начать поиски брата и словно лишний раз добавляла аргументы к тому, что нужно бежать из Тейвата. Вопрос, которому обычно не требовались доводы, в этот раз решался многим сложнее. И Люмин не хотела бы знать почему, но то и дело она бросала косой взгляд на дремлющего мужчину разом, а затем находила ответ, стоило ей моментально отвернуться, не в силах выдержать во взгляде облик понурого рыцаря. Это было слишком тяжело.

 Продолжала медленно выдыхать и добавлять новые убедительные факты и основоположения опыта путешественницы. Соглашалась с собой, а затем смотрела, как светлая прядь волос падала на лицо об острых и холодных чертах, и что-то внутри, жаждущее порядка и красоты, требовало немедленно выправить чёлку Дайнслейфа. Но стыд брал своё, и протянутая рука так и опускалась. «Не привязывайся, не жалей, — говорил голос разума на языке неперепутья, — Разлука страшнее потери незавершённостью, а дороги тем тяжелее, чем дальше от последнего попутного знака.»

 Она это знала лучше других, и всё же…

 Убеждала себя: не была готова остаться наедине, без любимого брата, с единственным выжившим после катастрофы. К такому дорога их не подготовила, да и в целом весь опыт без Итэра казался совершенно иным. Сложнее принимать решения, ещё сложнее — чувствовать. Привыкла полагаться на интуицию и чувственность брата, а укреплять — своим разумом и рассудительностью. А тут всё выходило иначе, и чувствовать приходилось самой. Без Итэра сердце разрывалось на части подобно машине, работающей на износ, выше положенной мощности. Столько переживать без брата было попросту невыносимо, а оттуда и неразумные мысли, нерешительные движения, невдумчивые выводы. Договорилась с собой — и успокоилось.

 А рука всё так же дрожала, когда прошёл не четвёртый, а уже даже пятый час, и пришло время будить Дайнслейфа. Люмин бесшумно опустилась на колени рядом с ним и, стараясь даже не глянуть на лицо мужчины лишний раз, протянула ладонь. Чуть уголком зрения задела лицо, — во сне ни покоя, не стоило и ждать, — и сразу вернулся на душу шторм. Вгляделась в ресницы, длинные и едва трепещущие то ли от ветра, то ли от неспокойных снов, и почему-то захотелось до них дотронуться. Но пальцы оставались скованы всей выдержкой Люмин. Лишь ладонь легла на плечо, и голос позвал как можно мягче:

 — Дайнслейф? — и ещё раз, чуть громче: — Дайнслейф, нам пора.

 «Пора» — словно им было куда идти. Ей — да, безусловно. Но ему-то куда? Об этом Люмин не подумала, а когда поняла, что опять сказала лишнего, то тут же понуро опустила голову и освободила лишнее пространство Дайнслейфа от своего присутствия. Сложно, очень сложно, когда нужно думать о том, что чувствует кто-то ещё (ведь с братом всё проще, у них как будто бы душа на двоих — одна, и чувства все от сердца Итэра напрямую к её.) И чтобы не заострять на этой заминке внимания, Люмин перешла сразу к сборам. Вот фляга с водой на траве и неловкое «Осталось немного, но потом наберём ещё, так что пейте», проверенный меч на ремне за спиной и острый взгляд на дорогу из разбитых камней и чёрного пепла.

 — Последнее, что мне сообщали, что след от кометы находили к югу от границы. Так что… в путь?

Отредактировано Lumine (2022-12-04 19:27:11)

+1

11

Усталость и тревоги пережитого дня все-таки давали о себе знать, а потому Дайнслейф даже не стал возражать, когда Люмин попросила его об отдыхе. Лишь только молча кивнув он устроился на холодной и твердой земле, примяв своим телом траву. Рвано выдохнул, прежде чем сомкнуть глаза. В иное время спать на голой земле показалось бы ему слишком неудобным, однако в данный момент он был истощен слишком сильно - как физически, так и ментально. В глубине души он все еще надеялся, что при пробуждении весь этот пережитый кошмар развеется, оставшись лишь обрывком воспоминания об ужасном сне, но, нет, к сожалению, происходящее было реальным, и уж точно не развеется после отдыха. Эта мысль еще сильнее прежнего причиняла боль, однако, не смотря на это, в сон Дайнслейф провалился довольно быстро.

Как и ожидалось, покоя не следовало ожидать даже там, ведь его сознание, слишком впечатленное случившейся трагедией, воспроизводило перед глазами картины произошедшей катастрофы снова и снова на протяжении всего его сна. Он вновь видел перед собой небо в кроваво-красном цвете, множество кубических конструкций и гибель своих товарищей, одного за другим, кого Дайнслейф так и не смог спасти. Возможно даже, что этот кошмар станет для Дайна постоянным, будучи наказанием за то, что тот ничего не мог сделать. Хотя, возможно ли, даже в теории, было сделать хоть что-то, чтобы предотвратить ужасное? Вряд ли. Не стоило бы даже задаваться этим вопросом, однако чувство вины все больше и больше тяжким грузом давило на его плечи.

Ощущалось, словно бы Хранитель Ветви и вовсе не спал, словно бы краткий отдых длиною пять часов был лишь продолжением кошмара, в котором они с Люмин очутились. Однако, это было лучше, чем не спать совсем - им обоим нужны были силы, чтобы двигаться дальше. Куда правда - вопрос с все еще не найденным ответом. Дайнслейф знал точно, что Люмин одну не оставит: хоть она и была сильным воином, однако в одиночку путешествовать было бы тяжелее. Пока она не найдет брата - Дайнслейф останется рядом с ней. А дальше... Честно говоря, настолько далеко вперед он и не заглядывал. Просто не хотелось думать о том, что будет после того, как близнецы покинут Тейват. Возможно, если свезет, по пути они отыщут хоть кого-то из выживших. Тех людей, которые покинули Каэнри'ах незадолго до катастрофы. Мало было надежды на то, что кто-то еще остался цел, однако, хоть и крохотная, но она была, и это позволяло Дайнслейфу, хоть и слабо, но держаться.

Нежное прикосновение Люмин - не смотря на то, что руки ее были уже давно привыкшими держать оружие - заставило Дайнслейфа вздрогнуть и словно бы вынырнуть из омута отчаяния и боли от кошмарных сновидений. Однако ведь, в реальности тоже было не лучше, и эта мысль заставила Сумеречного Меча тяжело выдохнуть. Он потер сонные глаза тыльной стороной ладони и приподнялся на земле, сев. Не сказать, что отдых сделал его состояние лучше, но, по крайней мере, теперь с ног валиться от усталости не будет, а значит найдет в себе силы двигаться дальше, вслед за своей звездной спутницей, чтобы разыскать ее брата. На предложение попить воды Дайнслейф безоговорочно согласился: собственных вещей у него практически не осталось, кроме клинка, да и, к счастью, вода была ресурсом восполняемым. А вот от жажды и пересохшего горла лучше никому не будет, даже ведь защитить не сможет, если вдруг будет угрожать опасность.

Смочив немного горло, Дайнслейф проследил за взглядом Люмин. К югу от границы... Что ж, по крайней мере, у них была хоть какая-то зацепка теперь. Можно было отправляться в путь прямо сейчас, быть может, дорога отвлечет их от кошмарных мыслей и время, проведенное за путешествием, поможет справиться с болью утраты, хоть сейчас все и казалось слишком уж безнадежным. Сердце все еще ныло при мысли о том, что родной дом придется покинуть, и, возможно, более никогда не возвращаться, но мыслью Дайнслейф понимал, что больше им делать здесь нечего. Они ничего не найдут среди руин. Это место было совершенно мертво, и их с Люмин присутствие здесь казалось лишним, ведь нечего было искать живым среди такого огромного кладбища.

Дайнслейф поднялся на ноги и потянулся, разминая свои затекшие мышцы. Затем протянул звездной страннице ее флягу с оставшейся в ней водой. На Люмин он при этом старался не смотреть, скорее, просто желая скрыть боль в глазах, а внешне стараясь делать вид, что все в порядке. Однако и надломленный голос, когда он начинал говорить, и усталые, сгорбленные плечи, говорили как раз об обратном, и это не скрылось бы от довольно внимательного взгляда.

- Путь предстоит долгий, возможно, твой брат даже не на землях Каэнри'ах, ведь в таком случае его бы уже давно отыскали, - банальная, конечно, фраза, однако Дайнслейф сейчас особо не думал. Диалог как-то поддерживать было нужно, хоть и желания особого вести переговоры сейчас не было. За один только отдых его скорбь никуда бы не делась, что было в порядке вещей. Ему, вероятно, просто было нужно время, чтобы смириться с произошедшим и осознать, что стоило бы двигаться дальше, не оглядываясь на прошлое. Но вот сколько уйдет времени на это? Пожалуй, вопрос этот так и останется без ответа. По крайней мере, на данный момент.

+1

12

 И тогда они отправились в путь.

 Когда руины столицы остались позади, расступившись перед дикими, тёмными просторами потерянного подземья, Люмин позволила себе ненадолго остановиться и выдохнуть. Путь был молчаливым, — не сказать, что им требовалась тишина, но и нарушить её ничем не получалось. Неприкосновенность, непроницаемость холодной и гнетущей ауры вокруг Дайнслейфа ощущалась так плотно, что проникать в неё Люмин не торопилась. Да и говорить она умела… только о брате. О чём угодно она могла молчать, но если нужно было говорить, то чаще всего она рассказывала о брате — об их прошлых историях, о том, как Итэр поступал, и ещё чаще рассуждала вслух о том, как Итэр бы поступил в текущей ситуации.

 Но не в этот раз, потому что знала: будь они нераздельны в этот миг, то, уже взявшись за руки, прощались бы с небосводом. Но привычки брали своё: стоило им только оказаться за чертой города, как Люмин вновь позволила себе расправить крылья, сотканные из золота и света, чтобы вспорхнуть и хотя бы часть пути пересечь в быстром полёте. Но чуть было не оторвавшись от земли после пары пружинящих шагов, резко остановилась и ощутила себя полной дурой.

 — …прости, — только замялась виновато и, отвернувшись, завела за ухо прядь, смущённая, но ещё больше пристыжённая собственной глупостью.

 Как она могла забыть: люди не летают так свободно. Это только их с Итэром дар, и сложно представить конец пути с кем-то иным. Лишь, затаив дыхание, посмотрела на собственные ноги и смирилась: пойдёт так. Мысли о том, чтобы покинуть Дайнслейфа во имя скорости и попутного ветра, даже не возникло. «Глупая привычка», — только ещё раз оправдалась и, продолжая смотреть себе под ноги, продолжила путь.


 Несколько дней они шли на юг по подземью. Дикие края, в которых Каэнри’ах мечтал о свободе от лжи и рабства, были опасны и полны чудовищ древних и страшных, вышедших со страниц сказок. Но каэнрийцы были готовы соседствовать с монстрами, защищаясь механизмами, лишь бы не тесниться в кандалах и ошейниках Селестии. К тому же осторожность и внимательность к окружению позволяла отвлечься от скорби и тяжелеющей тоски по потерянному для Дайнслейфа и неслучившемуся для Люмин дома. А в каждой схватке с чудовищем давали волю чувствам, неосторожно закаляя клинки острой болью и отчаянием, но в последний момент понимая, что, возможно, терять уже и нечего, но впереди ещё долгий путь. Вся демоническая свора не имела власти над потерянными в собственных мыслях и печалях путниками.

 До подъёмной башни оставалось не так и долго, в отдалении уже виднелись мрачные и острые силуэты горной гряды. Там они поднимутся на поверхность и продолжат поиски. Люмин — брата, раз в Каэнри’ахе его нет. Дайнслейф… Можно было лишь предположить, что он будет теперь искать. Лишь бы не терял волю продолжать двигаться дальше.

 Сейчас они разбили лагерь на опушке хмурого леса. Чёрные деревья об острых и спутанных ветвях, с тёмной, сухой листвой, на ветру продолжали шептаться, и в шорохе этого едва живого леса узнавались слова о смерти, об одиночестве, о потере. Кажется, этот лес знал о падении далеко не одного королевства, и теперь пепельные ветра доносили уже знакомые отзвуки уничтожения. Укрытие не из приятных, но выбирать не приходилось.

 В сухих ветках недостатка не было, и костёр развели без проблем. Нагрели воду, оттёрли с лиц, рук и плащей грязь и кровь монстров (а может и свою). К походным условиям Люмин была привычна, а потому вызвалась разобраться со съестным. Около часа она бродила вокруг, выбирая из немногих богатств чёрного леса то, чем они могли бы поужинать. Кислые ягоды, лишь одни не ядовитые среди всех шипастых кустов; набухшие в тени и вобравшую всю немногую влагу грибы; совсем мелкая дичь — довольствоваться приходилось малым и благодарить хотя бы за то, что был источник пресной воды.

 …что ж, по крайней мере у них будет суп. Почти безвкусный, лёгкий, не насыщающий, но хотя бы позволяющий телу набрать минимальный запас сил для остатка пути. Но, что самое главное, такие простые бытовые дела позволяли отвлечься и становились темой, которую можно было обсудить без страха затронуть нечто волнующее и пока ещё кровоточащее на душе.

 — Не королевская кухня, конечно, — Люмин нервно улыбнулась, — Но хоть что-то.

 Она суетилась над костром и подвешенным над ним совсем небольшим котелком, — разжились в обломках чьего-то дома по пути. Пыталась звучать чуть бодрее, даже едва улыбалась. Но по немигающему взгляду и чуть дрожащим рукам было несложно догадаться о том, каких усилий ей это стоило.

 — Раньше мы с Итэром часто ночевали под открытым небом, охотились… Так что не пропадём.

 Если уже не пропали.

 Пока закипала вода, Люмин была готова смотреть лишь на её пузырящуюся поверхность, но не на Дайнслейфа. Пока нарезала грибы да коренья, пока разделывала мясо, — это изящной рукой она орудовала и мечом, и ножом, — увлекалась делом настолько, что продолжала комментировать своё скромное дело совсем отстранённо от трагичной реальности.

 — Бывало, оставались без припасов совсем, и, как сейчас, рыскали по округе в надежде найти хотя бы воду, — Люмин нервно хихикнула, — Вот, держи, пока горячий.

 Не поднимаясь с земли, только лишь отвернувшись от огня, она протянула сидящему неподалёку Дайнслейфу миску бледного, но хотя бы горячего супа. Люмин только кратко посмотрела не спутника снизу вверх, и тут же отвела взгляд. Ни глаза её, ни слова не могли выразить ничего из того, что она ощущала. Пусть хотя бы тепло скромного ужина скажет всё за неё.

Отредактировано Lumine (2022-12-04 19:27:16)

+1

13

И это было то единственное тепло, благодаря которому Дайнслейф до сих пор не опускал руки и не позволял себе провалиться в пучину отчаяния и боли, а ведь так хотелось просто все бросить и предаться собственному горю. Однако за прошедшие несколько дней, что путники были в дороге, Сумеречный Меч успел только лишь плотнее убедиться в том, что его присутствие рядом было необходимо для Люмин. Ведь, как понимал будущий Пророк, Люмин никогда прежде не оставалась одна и весь долгий путь до Тейвата прошла вместе со своим братом-близнецом. Остаться сейчас совсем одной в незнакомых землях для нее, наверное, было бы страшно.

Дайнслейф устало выдохнул и опустил взгляд в миску, рассматривая с виду совершенно безвкусный суп. Однако выбирать и правда не приходилось, он понимал это, а потому, ведомый голодом, принялся за еду, позволяя горячей похлебке согреть его изнутри и придать хоть немного сил на остаток пути. Там, на поверхности, им еще повстречаются цивилизованные поселения, а значит, без еды и жилья они не останутся - были бы деньги. Но, ради такого, можно было и поработать, с этим путешественники, волей случая сведенные вместе, разберутся уже позже.

Пока Люмин готовила, она сопровождала процесс рассказами о своем былом прошлом, когда она еще путешествовала вместе с Итэром. Дайнслейф был благодарен ей за то, что болезненную тему о погибшей родине Люмин пока не поднимала, да и от разговоров о брате Сумеречному Мечу стало только интереснее узнать подробнее о жизни этих двух звездных странников, пришедших в Тейват. Да и разговор как-то поддержать было нужно, ведь, все-таки, не стоит казаться отстраненной и неприступной ледышкой, таким образом Дайн только сильнее оттолкнет от себя Люмин, а не сблизится с ней. От последней мысли Дайнслейф даже отдернул себя, словно бы вздрогнув слегка. Сближаться. Это последнее, о чем Сумеречный Меч должен был сейчас думать, ведь как никто другой прекрасно знал то, что близкими им никогда не быть: найдя брата, Люмин покинет этот мир, отправившись в поисках лучшего места, что станет для близнецов родным домом. И, возможно, даже думать забудет о каком-то бывшем капитане королевской гвардии, ведь таких, как Дайнслейф, наверняка, в ее жизни было немало встречено. Ее нельзя было осуждать за это, он и не собирался: просто от этой мысли стало печально на душе.

Вскоре суп был выхлебан, а все нутро Дайнслейфа - прогрето и даже немного преисполнено свежих сил. Люмин к тому времени тоже отужинала тем же, что подала и для Сумеречного Меча. Неловкая тишина повисла над двумя путниками, до тех пор пока трапеза не была окончена. Когда это стало совсем уж смущающим и напряженным, Дайнслейф шумно потянул воздух через нос и встал, потягиваясь, чтобы размять затекшие мышцы.

- Расскажи мне побольше о своем брате, - внезапная даже для него самого просьба, которая слетела с его уст прежде, чем Дайнслейф успел обдумать вопрос. В конце концов, с Люмин они пересекались не так уж и часто, чтобы поговорить о чем-то личном, а о ее брате, Итэре, Дайнслейф слышал только мимолетно, случайно оказываясь рядом или вовсе из третьих уст. Но, судя по всему, для Люмин была приятна тема разговоров о близком для нее человеке, а потому опасаться, что сморозил глупость, не стоило. В конце концов, им еще предстоит долгий путь вместе, а потому будет проще, если границы между ними хоть немножко, но станут расплывчатыми. Не к чему была лишняя официальность в данной ситуации, это лишь сделает хуже для обоих. А вот дружеские отношения, даже если им суждено закончиться расставанием, по крайней мере сгладят углы и позволят им чувствовать себя более комфортно друг с другом.

Пока Люмин обдумывала ответ и озвучивала его, Дайнслейф продолжал ходить вокруг костра, разминаясь и бесцельно цепляясь взглядом за окружение, словно бы не зная, куда упереться взором. Может, он выискивал потенциальную опасность средь деревьев, и потому был так напряжен, а, может, просто не желал встречаться взглядом с Люмин. Сумеречному Мечу отчего-то это действие казалось слишком смущающим, и не столько для него, сколько ввело бы в ступор саму звездную путешественницу. А потому Дайнслейф старался быть аккуратным, чтобы не спугнуть и без того робкую девушку чем-то неловким и неосторожным.

+1

14

 Просьба Дайнслейфа застаёт её врасплох всё равно что одна из хищных птиц, что вьются над их головами, но, в отличие от как будто бы неуместного вопроса, не торопится нападать. А вот Дайнслейф, кажется, уже и не знает, куда бы забросить свой слух и взгляд, лишь бы не сталкиваться с внутренним их отражением в мыслях и ощущениях. Люмин хорошо понимала эти терзания, уж слишком часто сама старалась не заблудиться в зеркальном лабиринте своей головы, а потому, ненароком и украдкой глянув на рыцаря, только склонила голову в молчаливом пусть даже не одобрении, но хотя бы с пониманием. Они с братом тоже убегали, дольше, чем кто-либо, и не им осуждать попытки спрятаться от ненастья хотя бы ненадолго.

 — Итэр себе на уме.

 Люмин начинает с короткой характеристики своего брата, и ничего более ёмкого нет, чтобы описать безрассудство близнеца во многих их приключениях, его самобытность и обособленность от мира людей, которую он приобрёл при рождении, а с годами лишь развивал, всё чаще становясь не участником, а свидетелем. Такова была участь Звёздных Путешественников, — но сейчас, при попытке подобрать для Дайнслейфа самые увлекательные из воспоминаний, Люмин не могла не отметить, что так ведь было не всегда. Когда-то…

 — Однажды мы впервые сбежали из дворца. Мы очень долго планировали этот побег. Веришь, для нас, шестилеток, это было самое важное и серьёзное событие. Я даже нарисовала карту мелками. Ты только послушай, я отчертила все этажи, пририсовала сад, отметила места со стражей, все окна и двери, которые нам пригодятся.

 Горячая вода вдруг приобрела привкус мягкой тоски, — с каждым новым глотком взгляд Люмин наполнялся меланхолией. Скучала ли она за тем малолетним разбойником, с которым они наводили ужас на всех учителей и гувернанток? Наверное, уже нет (больше нет…), но каждое путешествие в эти грёзы из прошлого добавляли к сердцу один лишний удар, так волнительны были эти истории.

 — В обед, разумеется, разругались с отцом, как это часто и бывало. И Итэр сбежал первый, сам, просто вскочил из-за стола и убежал. Ох, как тогда злился отец, поднял на уши всю королевскую стражу… А Итэр прятался в закрытом на ремонт крыле дворца.

 И тут Люмин осеклась, когда параллели её тёплой меланхолии вдруг сравнялись с печалью слушателя. Слишком знакомые слова, слишком понятные мотивы. К тому же, — что уж таить, — никогда она не говорила о своём происхождении, о том, кем был её отец и как они жили когда-то в самом первом из тех миров, в которых побывали Звёздные Путешественники. Только и смогла, что придвинуться ближе к костру и обнять собственные колени. В языках скромного пламени не находились нужные слова, но Люмин всё равно не сводила с них взгляд. Укрывала, видимо, в отблеске яркого огня туман непрошеного напоминания об утраченном.

 — Тут надо пояснить, хе-хе, — с горем пополам она выдавила горький смешок, нервный, надломленный, но хотя бы пытающийся привнести повествованию какую-то доброту, — Наш отец… Он был человеком очень строгим в силу своего положения. Он был императором, и правил всеми землями, что лежали между местом, где солнце встаёт, до горизонта, где оно опускается. Только ты не подумай, что вдруг резко надо менять отношение или звать меня «Ваше Высочество», ладно? Это старая история, забытая, уже не имеющая никакого смысла, кроме как как в рассказе про наше баловство. Так вот…

 Люмин устроила голову на своих коленях, прижалась к ним щекой. Лицо, склонённое, всё так же было обращено к огню, и в немигающем взгляде теперь танцевали искорки, что отлетали с поленьев. Высохшие губы едва выражали тень той мягкой улыбки, с которой обычно Люмин поминала добрым словом своего брата, и всё в этой закрытой, утомлённой позе говорило об усталости, о тоске, о боли. И куда важнее было даже не то, что Люмин позволила себе так притомиться и даже разнежиться у огня, — больше этого ей хотелось лишь показать Дайнслейфу, что он может позволить себе то же самое, будь на то воля. Им уже нечего терять и стыдиться, жестокое правосудие и так отобрало всё.

 — …в конечном итоге тем же вечером мы сбежали. Обманули нянечек, как будто бы проболтавшись перед ними, что собираемся лезть на вишнёвое дерево, а сами побежали в другую часть сада. Вот такие вот коварные мы были тогда. Будешь смеяться, но больше всего мы хотели перебраться через изгородь в саду, чтобы подняться на холм и увидеть, что лежит дальше, за лесом, у подножья. Нам-малышам дворец и его территории казались огромными, целым обособленным миром, и мы хотели знать, что находится за его пределами. Помню, пока мы карабкались по изгороди, то разодрали все руки, потому что, конечно, продумали всё, вплоть до печенья в карманах, но дикие лозы ограждения… Нет, до этого догадаться мы не смогли. Чуть не выдохлись, когда поднялись на холм, с ног валились. Итэр, как увидел сверху всю долину, лежащую под нами, с тех пор, наверное, только и грезил, что путешествиями. Только представь, бескрайняя зелень полей, яркие кляксы цветочных лугов и витиеватые узоры рек… И ведь это была всего лишь одна долина, сейчас мы бы такую прошли за сутки. Но тогда… Тогда, наверное, мы впервые подумали, что хотим отправиться в путь и увидеть весь мир.

 Светлые воспоминания заняли Люмин и образовали неудобную тишину. После такого рассказа, по-своему доброго, пусть даже в болезненной меланхолии по минувшему, любые другие слова были ещё неуместнее чем те, что уже были произнесены. Тишина растекалась тяжело и густо, прервать её стоило как можно скорее, пока острая боль истинной, только случившейся утраты не пробралась сквозь плоть, на разлихорадила вновь, лишая сна, покоя, отдыха и сил идти дальше. Поэтому Люмин и подняла голову, глядя на отошедшего в сторону Дайнслейфа своими всё ещё по-детски большими глазами.

 — Когда придёт время, когда осядут пепел и пыль, — и голос её звучит тихо, вкрадчиво, осторожно, — Кого будешь оплакивать ты?

 Она ничего не знала про Дайнслейфа. Кто знает, возможно, он потерял свою семью в этом кошмаре. Люмин знала многих в королевстве, и невольно подумала про Эндзё, про его жену и малышку-дочь, и от этого стало невыносимо до удушения, — даже пришлось прокашляться, чтобы очистить горло от привкуса гари и смерти. Она понимала, что вопрос этот разорвёт Дайнслейфу сердце. Но жестокость эта, необратимая, была нужна, — убегать можно сколько угодно, но главная ответственность живых — это жить во что бы то ни стало, помня о тех, кто погиб. Забывать было бы самым страшным грехом.

Отредактировано Lumine (2022-12-04 19:27:24)

+1

15

Неожиданный вопрос пронзил его болью, словно метко направленная прямо в его сердце ядовитая стрела, от которой невозможно было убежать или увернуться, чтобы защитить себя, хотя, казалось бы, еще минуту назад он слегка улыбался тоскливой улыбкой рассказу Люмин о ее собственном детстве вместе с братом. Признаться, тот рассказ и вправду что-то затронул в душе Дайнслейфа, а новость о том, что ее отец был императором, а она, соответственно, принцессой, заставила голубые очи широко распахнуться от приятного удивления. Сейчас же звездной путешественнице удалось застать его врасплох своим вопросом, но он и не думал о том, что причинить ему боль было намеренной ее целью. Скорее, она просто хотела вернуть Сумеречного Меча к реальности и напомнить о том, что следует жить дальше, как когда-то смогла она. Однако у нее был брат, единственная выжившая родная душа, а у него же не было более никого, кроме нее одной. И хоть девушка и рассказала о своей семье, и вопрос ее, наверняка, был нацелен именно на родных Дайнслейфа - об этом он не очень-то рассказывать, считая не достойным должного внимания. Однако, сказать что-то было нужно, а потому Дайнслейф решил поведать путнице о том, что для него было действительно важнее всего остального в его жизни:

- Королевская гвардия была мне подобно семье. Я помню их каждого, кто был под моей опекой и с кем мы прошли множество трудностей в свое время. Они - те, о ком я буду помнить всегда и о ком буду скорбить, - тихо проговорил он, обращая свой взгляд к небесам, уже спокойным, но все еще хранившим отголоски недавней катастрофы. - Среди них был один молодой человек, с кем мы особенно были близки, даже не смотря на то, что командующим среди них был я. Своим последним приказом я велел защищать Каэнри'ах любой ценой, и он беспрекословно подчинился, даже если понимал, что никакой надежды на спасение уже не было, - на этих словах Сумеречный Меч вздохнул, зажмурившись. Он не мог поверить в то, что этого смелого и преданного своему делу и королевству человека - коим был каждый из гвардейцев, - больше нет.

Молчание его затянулось на некоторое время, делая атмосферу вокруг них весьма неловкой, а оттого не очень-то и приятной. Наверное, Сумеречному Мечу стоило бы поведать Люмин еще какую-нибудь историю взамен на ее рассказ, однако чувства и все еще кровточащая не зажившая душевная рана отвлекали внимание на себя. Сейчас он бы не пролил слез, не в такой обстановке, а потому вся горечь скорби противным комком застряла у него в горле. Сглотнув, Дайнслейф продолжил:

- В свободное от работы время мы часто проводили время вместе, и, хоть я и не одобрял подобного, но временами мы могли даже веселиться все вместе. На многих балах и торжествах мы присутствовали все вместе, уже не только как стражники, но и позволяли себе принять в этом участие. Долг службы нашему королевству настолько сплотила нас, поэтому я считаю достойным назвать их семьей. - Немногословен о своем прошлом, как и всегда. Дайнслейф сам по себе был человеком не особо открытым, а сейчас, когда он потерял все, что только мог, закрылся в себе еще больше, чем прежде. Однако он совсем не хотел, чтобы Люмин чувствовала себя неуютно с ним, и снова словно бы запнулся. Наверное, стоило бы рассказать что-то еще, чтобы поддержать атмосферу той расслабленности, которую создала Люмин своими действиями. Дайнслейф снова присел на поваленное бревно, на котором сидел ранее и ужинал, и, стараясь не встречаться взглядом с путешественницей, добавил:

- Разумеется, у меня, как и у любого другого ребенка, были родители, то, что и называется семьей зачастую среди других, хоть и в моей жизни они сыграли не столь значимую роль, как мои подопечные. Детство мое было самым обычным, я не выделялся чем-то особым среди остальных сверстников, кроме, разве что, собственного статуса, так как семья моя была одной из элиты приближенных короля, поэтому меня с детства и готовили, как воина, к тому, чтобы в будущем я служил своей династии. Юношей же я был довольно безрассуден, ведь из-за этой самой безрассудности и получил бессмертие. - Он замолчал. Будь оно, и впрямь, проклято, поскольку Дайнслейф предпочел бы быть похоронен сейчас вместе с гвардейцами где-то под руинами, чем остаться в живых, когда все они отдали жизни, защищая свою землю, а он выжил и до сих пор сидел здесь, не в силах что-либо сделать. Мрачные мысли заставили Сумеречного Меча сдвинуть брови и нахмуриться, однако, когда Люмин пошевелилась, выводя его тем самым из задумчивости, Дайнслейф отругал самого себя за подобную слабость. Если бы он тоже умер, то она осталась бы совсем одна. И это было бы непереносимым горем для нее, хоть звездная странница уже и видела бесчисленные смерти миров на своем пути, быть может, даже гораздо хуже, чем та, что случилась с Каэнри'ах. Подумав об этом, Дайнслейф на какое-то мгновение обратил взор на сидящую перед ним путешественницу. Ее хрупкие плечи были опущены и всем своим видом она создавала впечатление человека уставшего. А если подумать о том, сколько ей пришлось потерять и сколько пришлось лицезреть, то станет даже жутко от одной только мысли, а затем это оцепенение породит за собой уважение и восхищение. Эта девушка пережила многое, но до сих пор не сдавалась, продолжая свое долгое путешествие от мира к миру, видя смерти бесчисленных планет, но по-прежнему не собираясь отсутпать от своей первоначальной цели отыскать новый дом, где она сможет обрести, наконец, долгожданный отдых и, быть может, даже уют и тепло.

Дайнслейф хотел произнести это вслух, и на языке вертелись невысказанные слова, которые он никак не мог выпустить и правильно сформулировать речь, чтоб не отпугнуть странницу и не заставить ее смутиться от внезапной похвалы с его стороны. Дайнслейф пытался тщательно подобрать слова, чтоб правильно высказать свою мысль, однако, когда его губы все-таки сдвинулись с места, Сумеречный Меч кратко произнес только следующее:

- Ты очень сильная девушка, Люмин. - И слова его и впрямь были оправданы, Люмин была сильна, как физически, так и, тем более, ментально. Столько раз, наверное, странница пребывала в отчании и ощущала боль, однако до сих пор не сдалась, в отличие от него, который сидел здесь, тяжело опустив голову и борясь с внутренней болью. Как он сможет пережить это и смотреть дальше в будущее, что казалось ему сейчас мрачнее самой темной ночи? Дайнслейф не представлял себе этого, по крайней мере, сейчас. Но эта странница рядом с ним была словно бы живым доказательством того, что отчаяние не приведет ни к чему хорошему, и что после пережитой потери можно жить дальше, даже не смотря на то, что мертвых больше не вернуть к жизни и не отстроть нацию с нуля. Ее присутствие было словно слабеньким огоньком света в кромешной тьме, за которым он пойдет куда угодно, в надежде не потонуть в пучине отчаяния. И сейчас Дайнслейф не хотел даже близко думать о том, что случится, когда странница отыщет своего брата и покинет Тейват. Нет, ему определенно не следует цепляться за нее, ведь привязанность в данной ситуации не приведет ни к чему хорошему, лишь только к очередной боли, к очередной невыносимой потере.

Прикрыв веки и вздохнув, Сумеречный Меч постарался больше не обращаться к подобным мыслям, но легче от этого совсм не стало. Стиснув пальцы в кулак он вновь напрягся от тех невеселых мыслей, осадком осевших в его душе. И свердящая боль словно бы еще сильнее неприятным ощущением засаднила в его сердце, расходясь ноющей тоской и полностью его ломая и не давая расслабиться, хоть и обстановка была вокруг спокойной и никто их жизни не угрожал, по крайней мере, сейчас.

+1

16

 Ещё прошлым утром узнай она, что её доведётся трапезничать с командующим королевской стражи, попутно обсуждая его семейные дела, Люмин, во-первых, ни за что бы не поверила, а, во-вторых, сильно бы смутилась. Она и сейчас стыдливо укалывала себя за то, что даже без контекста с интересом вслушивалась в рассказ Дайнслейфа о его жизни, — теперь уже прошлой. Вот какое ей дело, женат он или нет? И что бы поменял любой из возможных ответов? Это ничего бы не дало ни вчера, ни сегодня, хватит, ну же, сфокусируйся на том, что по-настоящему важно.

 Впрочем, отвлечься так просто позволили последние слова Дайнслейфа. Люмин так и замерла, как сидела на земле и пыталась припрятать свои помыслы. Это она-то? Сильная? Не в самом же деле? Едва ли он говорил о чём-то столь очевидном, как магия или боевой опыт. Тут не отнять, Звёздные Близнецы были многим выше обычных людей, но разве же истинная сила в этом? Да и контекст подзывал мысли об обычном сценарии, в котором сила Люмин заменялась первородной слабостью — безучастностью.

 На лице задержалась бледная, хрупкая улыбка, отчасти печальная, отчасти трусливая, словно Люмин не желала показывать больше, чем есть в этом выражении поверхностно на бледном лице. Только глаза расширились, дрогнули зрачки и светлые ресницы, да так и застыли в несфокусированном взгляде.

 — Ты ошибаешься, — очень тихо ответила Люмин, слишком неуверенно даже для самой себя, — Я вовсе не сильная.

 Замирает миг, и пауза длится тяжело, непозволительно долго. Лишь после Люмин удаётся опустить взгляд к тёмной земле, а предательски трясущиеся руки поднять к огню, чтобы обогреть и прогнать слабость. Лишь бы не смотреть в костёр, не видеть танцующие языки пламени, празднующие гибель всех миров по пути к этому. Празднующие гибель и этого мира, теперь уже необратимую.

 — Иначе бы стали мы убегать?..

 Вопрос звучит глухо, оборванно и до болезненного безответно. Едва ли он вообще задавался Дайнслейфу, если Люмин и сама не могла на него ответить. Но в неизвестном сокрыта истина — при всём золоте их крыльев, близнецы всегда боялись столкнуться с разрухой лицом к лицу, чтобы сражаться за выживание, чтобы наблюдать, как сквозь пепел даёт ростки новая жизнь. Если бросили они свой родной мир, где взяться в них силе и храбрости, чтобы остановиться и помочь любому другому? Нет, они были до смешного трусливы, и хоть выть на безлунное каменное небо — слабы.

 — Спасибо, что так говоришь, но это неправда. Я очень, очень слабая.

 Люмин улыбается ещё тоскливее и держит взгляд открытым, лишь не моргнуть и не смахнуть с ресниц навернувшуюся слезу. Как может этот человек быть таким жестоко самоотверженным даже сейчас? Где хоть толика жалости и любви к себе?.. Где эгоизм смертного, потерявшего всё, включая жизнь, но не познавшего мир и покой смерти? Почему и сейчас он продолжает беспокоиться о ней и о ней только? В конце-то концов, почему ладони по-прежнему сковывает мороз, хотя и держит она их у огня?..

 — Мы видели бедствия так много раз, но ни единожды не остановились, чтобы с ними совладать. Легко быть живым и беззаботным, когда от заботы любой улетаешь прочь мигом. Сложно жить дальше с бедой по соседству…

 Жаль, что в руках этих нет тепла, — а в ладонях Дайнслейфа до сих пор нет покоя. Люмин это видит, стоит ей лишь подняться, отряхнуть платье и осторожно, из-под опущенных век, посмотреть на товарища по несчастью. Только и остаётся, что сосчитать шаги до Дайнслейфа и, опустившись на колено пред этим грузным, сгорбленным, зажатым в тиски беды и траура человеком и взять в свои трясущие руки чужие, такие напряжённые, что проступают вены. Ладони Люмин совсем небольшие, но обогретые огнём, — а у Дайнслейфа большие и крепкие даже сейчас, когда слабость уместна ко времени.

 — Это ты сильный, знаешь? Это ты продолжаешь идти, несмотря на беду. И, уверена, разыщешь всех выживших, и защитишь их от небесной кары. И дальше продолжишь служить своим идеалам. В этом настоящая сила.

 Только в глаза смотреть у Люмин не получается. Говорит уверенно и искренне, но глубокой синевы боится. То ли в омуте глаз Дайнслейфа боится увидеть первые цвета презрения к трусихе, то ли боится захлебнуться своим желанием только в этот омут и смотреть, потому что жизни и надежды кругом больше не было.

Отредактировано Lumine (2022-12-04 19:27:29)

+1

17

Его веки удивленно дрогнули, и голова тут же несколько резко приподнялась, когда он ощутил чужое прикосновение прохладных рук к своим. Дайнслейф не сразу понял, почему она сделала это, однако противиться не стал. Может, все-таки в глубине души искал утешения и чужой поддержки в этом темном горе. Однако, кроме чужой попытки согреть, он почувствовал нечто еще, что-то, что заставило кровь прильнуть к щекам, вынуждая проступить едва видный румянец. И зачем он только вспомнил о том, что впервые держится с кем-то за руки? Но, похоже, помыслы Люмин были искренни и чисты, а потому Дайнслейф позволил себе расслабиться, вновь опустив голову и посмотрев на их руки. Ее ладошки были столь маленькими, что едва ли обхватывали пальцы Сумеречного Меча. Удивительно было, как эти на первый взгляд хрупкие руки могли держать оружие и, несмотря на бессчисленные ссадины от рукоятки, загрубевшие, они все равно в какой-то мере оставались нежными, по крайней мере Дайнслейф точно знал, что Люмин хотела донести до него именно это.

- Но могли ли вы сделать хоть что-то? - подал он тихий голос, все еще не отрываясь от рук, теперь позволив себе мягко провести большими пальцами вдоль тыльной стороны ладошек принцессы. - В том самом первом мире, откуда вы родом, скажи мне, разве ты не пережила то же горе, что и я? Был ли хоть какой-то шанс на то, чтобы воскресить жизнь? Вряд ли ты покинула тот мир без веской причины. Убегать - не всегда плохо. Иногда иного выхода просто нет, и нужен внутренний стержень для того, чтобы смириться с утратой и попытаться двигаться дальше, что вы и сделали.

На данный момент Дайнслейф не мог назвать себя сильным. Несмотря на то, что он продолжает переживать всю боль внутри себя, не показывая внешне ни слезинки, ни высказывая об этом ни словечка, Сумеречный Меч все равно остается не до конца уверенным в том, что сможет это пережить. Быть может, это ему кажется лишь на данный момент, и в будущем он, так же как и она, сможет справиться с болью и жить дальше. Только вот ради чего? Пока он не знал ответа, и сомневался, что хочет найти его скорее. Торопиться все равно некуда, а из-за проклятья у него тем более было достаточно времени на раздумья.

Он больше не сказал ничего, словно пытаясь привести свои спутанные мысли в порядок, и лишь прикосновение чужих рук заставляло его не уходить глубоко в свою собственную печаль. В ответ Дайнслейф слегка сжал ладони звездной странницы, словно не желая ее отпускать. Ни сейчас, ни потом, когда она найдет своего брата и решит покинуть этот мир. И снова данная мысль острым шипом кольнула его в сердце, заставляя поднять взгляд на нее, все еще старающуюся не смотреть на него прямиком. Прятала золото собственных глаз, словно бы стыдясь, хотя какое сейчас значение имели их прошлые статусы? Те были похоронены, так же, как и весь город, глубоко под руинами. И ему вдруг захотелось приподнять ее нежно за подбородок, лишь бы утонуть во взгляде, однако делать этого он не стал. Не потому что стеснялся или боялся, а, скорее, наоборот, не хотел напугать ее своими внезапными действиями. Она казалась такой крошечной и хрупкой, и оттого ему думалось о том, что любое прикосновение или неосторожное действие рассыпят ее в пыль. Кто знает, может быть, такие трепетные мысли о ней и желание встретиться взглядами тоже происходили из того, что он нуждался сейчас в чужом утешении и тепле, хоть и не хотел самому себе признаваться в этом. Ведь никто и никогда добровольно не захотел бы остаться со своим горем один на один, и где-то глубоко в сознании Дайнслейф это понимал. И он еще даже совсем не подозревал о том, что вскоре Люмин и вправду может стать для него светом, поддерживая в нем жизнь одной лишь своей улыбкой.

+2

18

 Стоило только подумать о «том самом первом мире», как резко захотелось стать крошечной настолько, чтобы сжаться вдруг, согнуться, протиснуться меж пальцев Дайнслейфа, свернуться калачиком на его ладони да так и остаться накрытой его рукою, чтобы больше никогда не знать ничего, кроме этого мимолётного чувства если не защищённости, то как минимум чужого тепла. Так ли она скучала за рукой брата или было это стремление к новой?..

 — В самом первом, — она начинает неуверенно, — В нашем родном…

 Нелегко вспоминать, ведь масштаб катастрофы, — как бы ни было вопиюще грубо сравнивать, — был в разы больше, чем здесь. Люмин и так взгляд отвела в сторону, ведь тёмная холодная земля не осудит ещё больше, а теперь и вовсе прикрыла глаза.

 — …спасать было нечего.

 О деталях катастрофы Люмин говорить не стала. Зачем давать живые цвета тому ужасу, что был способен в мгновение ока поглотить целый мир, на защите которого стояли самые храбрые рыцари и самая светлая магия?.. Ужас этот и по сей день был жив, ютился где-то под кожей и обманчиво давал поверить в то, что всё позади, а затем, в моменты слабости, подобные этому, вновь напоминал о себе, покалывая, вынуждая руку дрожать, — и Люмин повезло, что в этот миг пальцы её были накрыты чужими, и содрогание это было не таким болезненным, пусть и пыталась она подавить этот импульс. Безрезультатно.

 — Но после…

 Болезненное подобие улыбки — надломленный болью уголок губ. Не спрятать кошмар пережитых дней, не утаить и суровую правду их совести. Какими бы светлыми и величественными ни были Звёздные Путешественники, дети почившего его Императорского Величества, был за ними грех тяжелее, чем рукотворный: ведь мало что более жестоко и холодно, чем безучастие.

 — Просто… Мы не такие хорошие с братом, понимаешь? Мы проиграли в самом начале и с тех пор не принимали бой вообще. Мир за миром мы наблюдали бедствия и катастрофы разных масштабов. Могли ли мы что-то сделать там?.. Повлиять на ход событий, задержаться подольше и помочь тем, кто выжил?.. Ты знаешь, этих миров было так много, каждой угасшей звезды и не счесть. Скажи, это звучит ужасно? Я не вспомню сколько их было, погибших цивилизаций, погибших миров. Всего лишь точка на звёздной карте. Разве мы не ужасны?..

 Люмин поднимает голову, и руки её как никогда отчаянно ищут в ладонях Дайнслейфа уже не тепла и защиты, а боли и шрамов, — как будто бы ждёт и во взгляде сурового осуждения. Улыбается печально, со вселенским смирением, принятием страшных проступков. Искрятся золотые глаза, полные невыплаканных слёз, не мигают, не смея проронить ни одну.

 — Разве не хватило бы мне сил и ума вступиться, остановить безумного короля?.. Разве, не будь я такой эгоисткой, мы бы не защитили каэнрийцев?..

 Она не ищет прощения и даже не раскаивается: просто сбрасывает с сердца тяжёлый груз сотен и сотен выгоревших ядер умерших звёзд. Это как будто бы исповедь, разве что святых среди них двоих нет, чтобы принести хотя бы каплю покоя.

 — Видишь, очень легко говорить о силе, когда нет нужды её применять. Поэтому для меня… Твоя боль и отчаяние, твои муки, твой выбор — вот это намного сильнее. Потому что ты не сбегаешь, ты переживаешь это, принимая на сердце, а затем дашь бой вновь и вновь. Пока не получится отбить назад справедливость. Пока есть кого защищать. И я бы, может, и хотела остаться, чтобы помочь, но…

 Подсыхают слёзы скопившегося бессилия, и вместе с ними тускнеет взгляд. Только руки не выпускают чужие — как будто бы в мире держаться больше и не за что. Стоило завершить это «но», однако слова жестокие и неприятные произносить вслух Люмин не решалась, лишь вновь виновато отвела взгляд в сторону.

+1

19

Вместо ожидаемого ею осуждения, Дайнслейф лишь мягче сжал ее дрожащие пальцы в своих ладонях, словно бы желая успокоить ее сердце, истязающее само себя. Ему потребовалось время, чтобы осмыслить суть ею сказанного, и теперь, даже если у Сумеречного Меча была некая надежда на то, что Люмин захочет остаться, чтобы бороться за все еще живой Тейват, то после этих слов всякая надежда была окончательно похоронена. Ему придется сражаться дальше в одиночку, и это одиночество было тем, к чему Дайнслейфу предстояло привыкнуть, если он не найдет никого из выживших каэнрийцев. Это вновь заставило его сердце болезненно сжиматься, однако сейчас было не время для того, чтобы показывать собственные эмоции и думать о том, чем все может в итоге закончиться. Обдумав ответ, он шумно втянул воздух и произнес тихим голосом:

- Не мне осуждать тебя за ваши с братом побеги. В конце концов, вас тоже можно было понять. - С языка почти сорвалось вопросительное и жалобное «так почему ты не хочешь остаться, чтобы хоть раз за всю свою долгую жизнь попытаться что-то изменить?», но он проглотил это. Он боялся услышать ответ. Боялся, что для Люмин, на самом-то деле, их знакомство и проведенное ею время вместе с каэнрийцами не означало ровным счетом ничего, что никто для Люмин не был дорог, кроме собственного брата. И, если это действительно так, то он бы предпочел не слышать ранящих слов, не сейчас, когда его душа и без того ранена недавней катастрофой, воспоминания о которой причиняли острую боль, которой Дайнслейф не давал выхода. Только не при ней. Однако, заметив в отблесках костра ее блестящий взгляд от сдерживаемых слез, Дайн понимал, что без проблем бы подставил ей плечо, если бы она того захотела. Но она, как и он, зачем-то показывала перед другим свою силу - только вот что это меняло?

- Но знаешь, что самое ироничное? - вдруг снова заговорил он. - Я ведь тоже мог остановить короля. Каждый из королевской гвардии мог. Но мы не сделали этого, решив, что все разрешится как-нибудь самостоятельно. Что перечить власти, которой ты служил всю свою жизнь, будет неправильно, а другие просто последовали моему слову, поскольку всегда слушались своего капитана. В таком случае должен ли я тоже винить себя за безучастие? - в самом деле, если углубляться в подробности и воспоминания о том зловещем дне и обо всем, что к нему вело, то всплывает вопрос: почему он тоже сидел, сложа руки? Может быть, он не меньше трус, чем оба звездных странника? Эта мысль заставила Дайна еще больше поддаться тоске, и сейчас на его лице действительно можно было различить сожаление и печаль, хотя обычно оно не выражало при других совершенно ничего. Он же воин, должен быть сильным, даже сейчас, когда его родного дома больше нет - он все еще должен быть сильным, ради Люмин, которая все еще была здесь и нуждалась в его защите.

Меж тем уже стемнело, и надо бы было вскоре готовиться ко сну, чтобы завтра продолжить свой долгий путь на поверхность в поисках брата светловолосой странницы. Однако почему-то, чем дольше шло время, тем меньше ему хотелось выпускать ее руки из своих. Возможно, что он бы даже обнял ее без вопросов, если бы Люмин того захотела. Ведь теперь и сам Сумеречный Меч понимал, что нуждается в чужом утешении.

+1

20

 — Нет, ты ни в коем случае не должен себя обвинять, — с ответом Люмин не тянула, зная его наверняка, — Но ты будешь.

 Люмин не корила Дайнслейфа, не осуждала и уж точно не пыталась запугать. Она действительно знала это так точно, как могла и явственно ощущать меж пальцев лёгкую дрожь, его — как свою. Свою — как его. Минутная слабость для них обоих обернётся многими часами мучительной тревоги, а потому и секунду нельзя упустить впустую, нужно сказать всё то, что должно быть услышано.

 — Станешь прокручивать все «если» и «но», переберёшь каждый из безумно невозможных сценариев, пытаясь найти ответ… И даже если вдруг нащупаешь вероятность, в которой всё могло бы пойти иначе… Легче тебе не станет, ведь ответ, увы, не обратит время вспять и ничего не изменит. Но сейчас тебя это не успокоит, и ты не поймёшь этого, пока сам не оцепенеешь от изматывающего отчаяния. А потом останется два выхода: сбежать или остаться и, если уж не исправить случившееся, то изменить грядущее. Это твой выбор, и… Как ты сам и подтвердил, найдутся и те, кто не осудит.

 В этот миг Люмин хорошо понимала то, кем сама является в этой истории. Редкий момент трезвого свидетельствования вернулся к ней именно сейчас, когда вдруг удалось посмотреть на свою собственную едва затянувшуюся рану, но поперёк чужой груди. Крови как будто бы уже и не было, а до слёз никогда как будто бы и не добралось, но чувство одиночества, изъедающее Люмин без брата, вдруг стало значительно меньшим. Путешественница сквозь космические пространства, Люмин так и не выучилась страдать от буквального одиночества, от нахождения в пространстве без других людей или, наоборот, от того, что в месте, полном других людей, она не имела связей ни с кем, — такое физическое и ментальное одиночество её ничуть не пугало, ведь связь и любовь двух близнецов была сильнее всех возможных уз. Однако мысль о том, что никто в этом мире никогда и не сможет разделить с близнецами тот же опыт, что пережили они, делала из них обоих двух по-настоящему одиноких, запуганных и бездомных детей, сколько бы времени ни прошло, сколько бы миров назад они не оставили пожарище… И вдруг на этом пути, пусть без полного совпадений по созвездиям путеводной карты боли, как будто бы появился такой же одинокий странник, потерявший всё.

 Люмин не могла сделать ничего для выживших каэнрийцев или против жестоких богов. Но глядя на этого измученного, израненного и опустошённого рыцаря, она точно понимала то, что сделать могла. На них двоих приходилось так мало слов, что имели смысл и силу, но столько много можно было выразить иначе, понятно без слов, не требуя логоса, лишь немного решимости, чтобы подняться чуть выше, без желания расцепляя ладонь от ладони, поднять свои тонкие руки, увидеть их в отдалении от себя, словно чужие, но позволить им сделать то, что никогда не позволялось ни своим, ни чужим.

 Ей вдруг стало любопытно: а кто-то когда-то вообще обнимал Дайнслейфа так, как она сейчас?.. Безропотно, но мягко, почти не дотрагиваясь до спины пальцами, — всё же очень неловко, — но от плеча и до локтя к себе прижимая так, как прячут в объятиях любимого плюшевого медведя, с которым расставаться в силу утренних обязательств нет никакого желания, и даром, что весь в заплатках, и даром, что уже пора повзрослеть. Этот мир ещё успеет распороть по нитям все сердечки-заплатки и выпотрошить плюш, но в этот самый миг можно было позволить себе отойти от условностей взрослого мира. В этот самый момент у них было право вот на эту секунду перестать быть одинокими.

 Всё-таки страдать от одиночества Люмин так и не выучилась, лишь заострять его как клинок против всех чувственных нитей, связывающих с другими людьми. Дайнслейф может стать таким же, — лукавое нутро подсказывает, что и станет, — а потом лишь в это мгновение им будет дозволено наперекор небесам прижаться израненным сердцем к сердцу разбитому. Слова здесь будут не нужны, как и счёт времени. Пройдёт ещё много несчётных, но всё-таки коротких мгновений до того, как Люмин вновь обратится к Дайнслейфу на языке, знакомым им обоим, на языке тех, кто движется дальше:

 — Четыре часа я, четыре ты, а потом снова в путь.

+3

21

Мягкое прикосновение ее рук к его плечам заставило Дайнслейфа на мгновение вздрогнуть. Лишь от неожиданности, потому что ранее его еще никто не обнимал - может быть, лишь только в раннем детстве, да и эти воспоминания давно уже забылись. Он, ошеломленный, не знал даже, как отреагировать, и замер на мгновение. Но что более приятно было - понимание того, что Люмин не осуждает его. Она говорит, что в этой катастрофе не было его вины, и, возможно, это и правда было так, хоть на сердце у Сумеречного Меча по-прежнему было тяжело. И в том, что ему не станет легче, даже если он найдет причину, по которой мог бы быть виноват, звездная странница была абсолютно права. Это осознание ее слов заставило Дайна тяжело и протяжно выдохнуть ей в плечо и, выйдя из оцепенения, он приподнял руки и осторожно, словно бы боясь спугнуть, положил их на спину Люмин, обнимая в ответ. Это действие было совершенно неловким, за которое, возможно, потом будет стыдно, но было ли кому-то сейчас до этого хоть какое-то дело? Они были здесь вдвоем, единственные выжившие, у Дайнслейфа больше не было прежнего статуса, поэтому он был волен делать все то, что ему бы захотелось. Даже если это простое объятие, которое он не позволил бы себе в иное время. В его руках Люмин казалась такой хрупкой, что он боялся сжать ее сильнее, словно бы одно неверное движение - он потеряет и ее.

Это мгновение затянулось надолго, и Дайнслейф даже успел расслабиться. Ее поддержка была как-никогда нужна ему, поэтому он мысленно был очень благодарен. Однако ничто не могло длиться вечно, поэтому вскоре Люмин первой нарушила молчание и отстранилась от него. Дайнслейф было подался вперед, желая ухватить эти ускользающие остатки ее тепла, но вовремя осекся, так что путешественница даже не заметила его порыва. Он молча кивнул, одарив ее благодарным взглядом, и продолжил сидеть у костра. Наверное, следовало бы что-то сказать, но слова не находились, да и молчание не казалось неловким, к тому же Люмин уже легла на твердую и прохладную землю, чтобы дать телу небольшой отдых. Как и в прошлый раз, когда чужеземная принцесса засопела, Дайнслейф прикрыл ее своим плащом, чтобы ночной холод не тревожил ее покой. Его же согревали остатки догорающего костра. На четыре часа Дайнслейф снова будет предоставлен сам себе и своим мыслям, однако, не смотря на это, он будет внимательно бодрствовать, чтобы защитить сон Люмин от любых возможных чудовищ, которые могли здесь появиться после катастрофы. А затем, после отдыха, их вновь ждет долгая дорога, однако на этот раз что-то подсказывало Сумеречному Мечу, что они с Люмин станут немного ближе, чем в начале их путешествия.

+3


Вы здесь » Genshin Impact: Tales of Teyvat » Архив отыгранного » [AU] Руины в море цветов


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно