body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/f1/af/2/275096.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; } body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/f1/af/2/326086.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; } body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/f1/af/2/398389.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; } body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/f1/af/2/194174.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; } body { background:url(https://forumupload.ru/uploads/001b/5c/7f/4/657648.jpg) fixed top center!important;background-size:cover!important;background-repeat:no-repeat; }
Очень ждём в игру
«Сказания Тейвата» - это множество увлекательных сюжетных линий, в которых гармонично соседствуют дружеские чаепития, детективные расследования и динамичные сражения, определяющие судьбу регионов и даже богов. Присоединяйтесь и начните своё путешествие вместе с нами!

Genshin Impact: Tales of Teyvat

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Genshin Impact: Tales of Teyvat » Архив » [17.03] Stand out, fit in


[17.03] Stand out, fit in

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

• Время, место
тот же шатер фатуи, вдалеке от мондштата, посреди леса. раннее и озлобленное время суток.

• Участники
Скарамуш, Люциус Камерайд.

• Что по лору
Вечерние события предыдущего дня приводят к тому, что в лагере прибавляется работы. За примкнувшим к ним новоиспеченным фатуи пристально наблюдают, ибо таково было решение предвестника - оставить его при себе. Кажется, что потерявшему все Камерайду даётся новый шанс на жизнь, но что возьмет взамен на новую руку и цели алочная организация фатуи? Часть об их контракте.

+3

2

Посветлело почти внезапно, особенно для рассеянного ума тех, кто стоит в охране. Точечных звёзд – и тех не было, вместе с ними не было и солнца. На соснах оседала свежесть и поэтому пахло. Пахло лесом.

В этой же его части с вечера по-прежнему стоял лагерь, а в углу от него – знак о правах собственности – глубоко вогнанный в землю флаг организации. В его тёмно-фиолетовом оттенке как бы таились катастрофы, предостережения. Лесники обходили стороной, как только видели его.

В ранее время некоторые «фатуисты» в лагере были совсем не похожи на себя: те фатуи высокие, крепкие на вид, а здесь они румяные, с косыми телами, с отчетливо видимыми синяками. Эти фатуи «лакали» свежую воду с из бочек и инстинктивно сжимались от холода, теребя плед. Без своих «костюмов» они становились обыкновенными людьми с тяжелым взглядом, темно-русыми волосами, скучающие по дому.

Основной дежурный в лагере был один. С темными запалами под глазами солдат сидел у тлеющего огня, а горизонт впереди него светлел по краю матовым красным, тем цветом, какой есть у любой мондштаской розы. Несмотря на сомнительную деятельность организации, нести бремя бдительного охранника было легко, пока лишь одна вещь не заставляет выпрямиться и опытного агента.

Из центровой палатки вышел «самый узнаваемый среди них дурак». Отличный от тех, кто был «без костюмов». Ниже ростом, другие черты лица. Скарамуш был для большинства настоящей дихотомией, связанной с выражением «свой среди чужих» и «чужой среди своих». Он вышагал вдоль лагеря к концу той палатки, охрана возле которой никого не удивила. Те слегка расступились, позволив сначала руке, а затем телу и голове «змея» просочиться внутрь.

В палатке было около восьми неинтересных пленников с идентичной внешностью, некоторые из них были сильно побиты за прошедшие несколько дней, разумеется, за проступки. Это делало его личного пленника самым приятным для взора глаз... нет, что-то было не то, «...откуда этот запах?».

Предвестник встрепенулся.
Прищурившись, он убедился: у этого рыцаря в отставке, того самого, которого он вчера подобрал, не нашлось ума сохранить свои крошечные запасы лекарств для себя. Он также изодрал свою одежду для бинтов и судя по теням, пролегшим темным перышком, под глазами, «Хироми Шинья» работал всю ночь над «бедными и несчастными людьми в плену». Скарамуш достаточно злобно хрустнул зубами:

Выведите его, – отрезал он, будто разочаровавшись, связующую их нить. Надежду рыцаря... на хотя бы завтрак перед поркой за проступок. Ведь это был именно он.

Но стоило выйти наружу, он задумчиво коснулся подборка, подпирая одной рукой бок.

«Предрасположенность или даже талант к знахарству? Неплохо».

За вчерашний день они провернули целую операцию: выцепили информацию, достали дело, нашли виновного. Он понятия не имел, было ли «травники» просто приставкой к фамилии или они могли заниматься этим семейным делом на протяжении долгого времени. Так как их виновник был исключен из Ордо Фавониус из-за недееспособности, он вместе с этим исключал возможность, что тот мог получать домашнее образование и внимать в секреты семьи. Это была мелочь.

Послышались сбивчивая походка. Его выволокли, держа за плечи, руки... рука была свободна. Они не тратились на связывание калеки, тем более, когда он в шаге стать своим. Никто и не говорит, впрочем, что «свой» только условно. С ним все будут неприветливы, грубы, пока что-то не отзовётся в их холодных сердцах. И все же его не оставляли совсем без шансов стать одним из них.

Наигрался в рыцаря? – спросил у своего личного пленника.

+5

3

Они были несчастны. И всё же жизнь билась в человеческих телах, текла порциями по трубкам сосудов, — каждый стук сердца уносил её дальше вниз, к пяткам, тяжело поднимал обратно наверх. Своды промёрзшей палатки сдавливали в месте под самыми рёбрами. Люциус оказался здесь после диалога с тем юношей: он провёл под сводами его нового дома ночь с небольшим, в сооружении, которое специально было рассчитано на подобных ему "неудачников", — их тут было много для столь небольшого лагеря, однако он не удивился. Характер командующего этим мобильным отрядом не располагал к обратному, — Люциус не сразу понял, как ему повезло. Он удостоился аудиенции с самим Предвестником, — даже сохранил свою жизнь к завершению их диалога. Он кусал губы, потому что ему следовало быть осторожнее: Люц не мог этого знать заранее наверняка, однако то, как Шестой себя вёл, как строил диалог, как расставлял акценты... Всё вносило чёткости в картину: юноша занимает важную должность, однако же... какую, верно? Какую? Смешно, — по-чёрному, гротескно.

За ночь рыцарю удалось выведать немногое, всё же, его подчинённые были довольно осторожны в словах и выражениях, — фатуи говорили о нём вполголоса, рыцарь слышал, как позвякивают винтовки в их руках. Страх пропитал их тощеватые камзолы, и он пел голосом Сказителя, тёмными нитками был приторочен к его имени. "Сказитель", " Шестой Предвестник", — с каким трепетом они изрекали его прозвания, но имя, нет, имя не решился вслух произнести никто. Впрочем, Люц не был уверен в том, что их полномочия допускали знание подобных деталей: охранники не были похожи на фатуй, которых доводилось встречать рыцарю по долгу присяги. Они... больше они походили, например, на него самого.

В остальное время Люциус занимался раненными так, как его этому обучала мать. В условиях полевой разведки и простого обхода главных торговых дорог на предмет непредвиденных обстоятельств ему не раз пригождались знания травничества, — пусть то была и самая верхушка бесконечных записей его родни. Он знал немногое... умел латать зияющие раны и сшивать края грубыми нитками, делать припарки... здесь ему бы не дали чистого тряпья, и в ход прошла даже свежая рубашка, снятая с собственного плеча. Помощь, которую он оказывал, лечила не хуже успокоительных настоев: работа баюкала ум и не оставляла места для мыслей. А мыслей было много, — особенно Люца интересовало, что принесёт ему завтрашний день.


Он проснулся рано, — экономно разбив обеззараживающий сбор на двух человек, осмотрел свлих "пациентов". Ему помогли: дрожащие руки заменяли ему правую конечность, он медленно вёл пальцы дорожкой точных указаний. Он не знал имён тех, с кем теперь разделил судьбу, впрочем ему они были не важны, — сальная свечка вот-вот погасла бы. Люциус облегчённо вздохнул и заключил про себя.

"Помогает".

У самого тяжёлого было несколько колотых ран в зоне бедра, и горе-травник оставил его напоследок. Вчера рыцарь напророчил бы ему скорую смерть: в свете крошечного огонька кожа, натянутая как барабан, отливала рубиново-красным конфетным блеском, — он приложил руки к отёчной зоне и ощутил распалившийся жар... к утру отёк немного спал. Организм боролся с воспалением и... алкал по более достойным препаратами и организованной медицинской помощи. Шансов было мало, — вчера их не было совсем. Он пальцами одной руки проверял пустые карманы брюк, когда светлый луч прорезал полутень тюремного шатра, — показался голова, вползло знакомое щуплое тело. Люциус не успел оторваться от работы: он сейчас же проверял укреплённую виртуозную повязку из чьей-то накидки.

Затем меж лопаток упёрлась холодная винтовка, — практически сразу следом за исчезновением Предвестника. Он, не поднимая головы, вышел вон, бросив всё, чем занимался, не разомкнув рта. Его ждали у самого входа хищные, злые глаза, — Люц опустил голову.

— Я закончил. Не думаю, что им поможет. Из меня плохой врач, — однако он не знал этого наверняка.

"Из меня такой же плохой рыцарь", — горе-травник не стал это озвучивать, а лишь плотнее сжал губы в тонкую карандашную линию.

+6

4

«Была бы у меня одна рука, и у меня бы были большие проблемы с передвижением», – так подумалось Куникдзуши, в ответ на мысли однорукого врача. Только показывать свое объективно доброжелательное расположение было необязательно.

Для уже отпетого своими товарищами рыцарями, ты слишком много думаешь, – его бы прихватили за воротник, тряхнули бы, но тот стоял по пояс раздетый. В этой близости ему разве что ухо могли со злости оторвать. Если бы Куникдзуши действительно был зол, разумеется.

Деликатный разговор, способный было развить между ними ещё больше неразберихи, внезапно закончился тем, что оба повернулись на звук переполоха. Кто-то не нарочно задел бочку с водой, драгоценный припас растекся по лужайке. Предвестник, не минуя расстояния, прищурился, безошибочно определяя причастных к этому, и  жестами рук сказал: «меньше слов, больше дела, рядовые». Безалаберность у Скарамуша под запретом, да и дела не ждали.

Застав врасплох, когда его личный пленник засмотрелся, его непосредственный теперь начальник, и по совместительству отец, мать, няня, больно схватил за запястья, сжал и поволок в сторону центрового шатра. Судя по виду Люциуса – тот не выспался, его не кормили и не поили, он усталый и рассеянный. Даже такого высокого солдата было легко сейчас вести за собой в подобном состоянии, к тому же выпал повод показать, что кроме пощёчин этой рукой можно оставлять и синяки.

Сидящие у тёплого костра застрельщики видели, как резко вверх одернул каемочку ткани предвестник, ныряя в темноту. И продолжили дальше, не стесняясь, есть теплый завтрак.

Давай-ка посмотрим, что тут у нас, – надавив рукой между шеей и плечом, он  усадил своего нового подопытного на ящик, предусмотрительно положив тряпку.

Он наказал держать руку так, как он скажет, и желательно вообще делать все так, как он скажет. Маленький дивирсант пришел к ним с оружием, но руки у него изрядно либо стали тоньше, либо были такими. Куникдзуши видел, каким он заходил сюда вчера вечером, видел его вне шатра, но слова: «худой, слабый, тощий» стал к нему применять, только когда самолично ощупывал ему руку и предплечие.

Это кажется обычным человеческим телом, ничего примечательного.

Так он остановился на этом, отходя к столу, и снял со стены пергамент. Потянулся к кисточке на конце стола, смачивая ее во рту. Куникдзуши считал себя почетным выходцем страны молний, и у таких есть ее отличительная сторона – это тонкое искусство. Чертеж понемногу складывается из четких линий, но до окончательного штриха рано.

Во время работы с механическими запчастями в лагере, всегда не хватает переносной лаборатории Дотторе.
Возможно он хотел, чтобы с ним поддержали беседу, пока он занимается чем-то рутинным. В шатре были только они. И может быть он мог ответить на вопросы.

Отредактировано Scaramouche (2022-01-27 23:49:34)

+3

5

Вода. Солнце, талый снег под ногами чавкает, обнажает желтоватую пожухлую траву. Для начала весны сегодняшний день, чувствовал Люциус, выдался достаточно тёплым. Ему захотелось размяться и разогнать ещё тёплую кровь по телу, — всё же, мартовское утро едва ли располагало к подобному "облачению" [если можно так сказать?], он дрожал, но стоял как вкопанный и упрямо горбился, всем своим видом демонстрируя нежелание сотрудничать; внезапно оживший лагерь навевал воспоминания о доме. С появлением на поляне Скарамуша потекла история: рыцарь скользил взглядом по незнакомым лицам. Их взгляды стеклись, точно множество крохотных ручьев, к лику предвестника, — змеиный клубок замкнулся на нём. Он был "головой" этого места. И отчего-то... он не сводил с пленника глаз. Сам бы Люциус, примерь он на себя шкуру предвестника [да, иногда его голову посещали столь провокационные мысли], — обратил внимание на кого угодно да даже на того "пациента", который выкарабкался из смертной тени за одну ночь. На кого угодно, да, даже на такого же "неполноценного", но... имеющего сильное устремление жить дальше.

Послышался плеск воды, — суетливые застрельщики возились с опрокинутой бочкой под присмотром Предвестника. Вода, растёкшаяся по и без того напитанной влагой поляне, затушила огонь тихо потрескивающего костерка, и застрельщики вытаскивали за сухие концы брёвна, которые ещё можно было пустить в оборот. Люциус удивился: обычно фатуй рисуют совершенно... не такими. Какими-то отстранёнными, жестокими и обезличенными, — будто бы им всё человеческое в какой-то момент совершенно осточертело. Рыцарь всегда думал, что какая-то злая магия, привезённая из самой Снежной, а не воля к победе вела застрельщиков вперёд, — сила, закрадывалась внутрь тела, под рубаху. Он ничего не знал о Глазах Порчи, да и те выдавали отнюдь не всем... В Мондштаде существовал отель, куда довольно часто заселялись делегаты из Снежной, — эти фатуи были не похожи ни на отряд Сказителя, ни на тех, кого он встречал ещё будучи рыцарем. Однако из задумчивости его вырвал сам Предвестник: пальцы вцепились в запястье Люциусу и весьма хозяйски повели к шатру, — пленник ненамеренно сгорбился и поморщился. Не смотря на свой... хах, довольно скромный росточек рука у "нового босса" была тяжёлой, крепкой, — странно-странно холодной.

"Змея", — за ним опустились приподнятые края шатра, и всё снова погрузилось в сонливый бархатный полумрак.

Шестой усадил его на ящик и принялся ощупывать: вполне корректно оценивая его обмускуленность, толщину подкожно-жировой клетчатки, цвет кожи, — до травмы Люциус представлял из себя достойное зрелище, а сейчас, пусть даже он и пытался возобновить привычный ему график тренировок, потерял достаточный объем мышечной массы. Он никогда не был по-настоящему крупным: брал оппонентов ловкостью и пластичностью. Впрочем, этого даже болезни [той, которая в голове] украсть не удалось...  Люциус напрасно присел несколько боком, стараясь не привлекать внимание к отсутствию руки, — впрочем, юноша не упустил и культю из своего осмотра. Место шрама было нежным и чувствительным, — Люциус поморщился и закрыл глаза.

Предвестник отошёл к столу и взял в руки пергамент, раскатала его по столу, — принялся чертить. Ход его мыслей был загадочен... Он прервал тишину первым и, через несколько мгновений сомнения, Люциус решился поддержать наклёвывающийся диалог. Впрочем... вопрос, думал рыцарь, вышел довольно посредственным.

— Что... Вы делаете? — встать Люц не решился. Он мог предполагать, что его присутствие в шатре неслучайно, — а значит пергамент содержал что-то такое, что предназначалось именно пленнику. Он не стал развивать фразу, брошенную на ветер самим Сказителем, — дела фатуй его мало интересовали, как и их переносные лаборатории.

— Как... мне вас называть? Вы знаете моё имя, а я... я всё ещё не познакомился с Вами, — в голосе мелькнула странная теплота. Обычный обряд обмена имён топил лёд, — Люциус сам несколько опешил от того, как именно зазвучал его голос. Он показался... каким-то смущённым.

+4

6

Не одинаковый у него взгляд, Куникдзуши разглядывал калеку­ в палатке, на улице, а тут рыцарь внезапно открылся и потянулся к предвестнику - судя по тому, ­­какими темпами он мыслит, все, что больше не удастся реализовать руками, он будет реализовывать головой. Впрочем... Ставит кувшин на другой конец пергамента. Даже так ему будет трудно поверить в щедрость фатуи, рыцарь еще несколько дней должен гулять, как под приступом, не верящий в свое спасение, даже если крыло ангела растет от самого предве­тника, тот все равно ни в какое сравнение был счастлив, в отличие от уже мертвых.
Берет кисточку в рот, веревку на локоть и шкатулку в рукав. Кажется тот задавал целый список ненужных вопросов. Он что, допускает мысль, будто бы он может держать в голове во время работы что-то лишнее? Маленький, задохленький, пусть на ум в таком случае работает под его присмотром.
- Запомни свои вопросы, задашь, если впечатлишь меня сегодня. Твои слова для меня равносильны отсутствию онных во время работы, - за шкирку поднимает, уводя пленника с переплетающимися ногами со скамейки на стул с подлокотниками. Ту скамейку придвигает ближе, усаживается, расставляя ноги. Он сейчас снова ниже, но спина его ровная, он внимателен к деталям, в его руках снова оказывается целая рука Люциуса, но в этот раз он озаботился тем, чтобы продолжительное прощупывание не сказалось на калеке. Калека... Нужен другой подтекст, чтобы увидеть настоящее отношение предвестника к этому статусу.
Тронув большим пальцем по кругу подбородка, "прополз" им по верху через глубинку к нижней губе, надавливая, чтобы приоткрыть рот молодому рыцарю.
- Так предвестник слушает, - поясняет, наглаживая. - Мхм-мхм... Так вот почему плачет ребенок, - пленнику необязательно было рассказывать все, полутона и полутени привели предвестника сквозь тьму к едва заметной проблеме. Нежное, ранимое место, сейчас такое могло быть только одно на теле решительного рыцаря.
Он подарил ему ослепительную боль, какую знают только нарвавшиеся на тяжелую руку. Первый слой порван как упавшее яйцо, боль проникает дальше, под мышцы, буря к цели. Вероятно, ему сейчас хорошо от того, что он сидит в кресле, иначе бы упал со скамьи. Мужчина в кресле трясет в судороге, пока решительный такт нервных окончаний не встает на месте. Куникдзуши выдергивает обратно к себе иглу, по которой прошла молния в чужое тело. Теперь нервные окончания на другой руке не побеспокоят.
Внимание переходит обратно к невредимой руке, укладывает ее на колени, и невесомо с особой сосредоточенностью водит над ней ладонью. Если Люциус после такой болевой терапии еще в сознании, может застать, как предвестник водит по ней рукой, чуть покалывая. Возможно, его приведет в ужас сама мысль, как кто-то настолько опасный держит единственную оставшуюся конечность и что-то сосредоточенно манипулирует над ней. И разумеется, он из-под тени глянет, если Люциус попробует нарушить установленное молчание. Ласка или же необходимость, продлившая чуть дольше, чем на один раз, обрывается коротким уколом в вену и фразой:
- Сеанс окончен.

+4

7

Люциуса ворочают, но ответов не дают, — лишь осаживают и сдерживают, приучают к коротким поводкам и тесным ошейникам. Он привык к друзьям, к напарникам — к самой их концепции, к тому, что некто несколько невнятный, но обязательно в рыцарской броне прикроет его скошенную спину. Ордо Фавониус — и война, и семья. Маленькая-маленькая баталия на страницах отчётов: тривиальными, казалось бы, просьбами полнятся страницы журналов Джин, а здесь — здесь война. Здесь начальник, который потребует всего — даже невозможного. Будет стоять за спиной и давить большим пальцем на плечи, размякшие после болезни. И Люциус будет вкалывать. И исполнять. Начальник, однако, его не поблагодарит. Он потребует ещё больше.

Предвестник. Руки несут беду, он в ладонях сжимает недобрые известия, и когда эта рука касается подбородка, большим пальцем чертит линию к углу его напряжённого рта, от прежнего притворно-доброжелательного настроя не остаётся ровным счётом ничего, даже намёков, — предвещает? Добровольно позволяет прочесть себя? Нет, нет. В раскрывшихся глазах — образ-тайна, поддёрнутый заморским лоском. Люциус отворачивает голову и дышит шумно, — от рыцаря так отвратительно разит страхом, что трудно сдержать рвотный позыв. В свободной руке Шестого блестит искра, — обломок звезды. Той, что всю воду напитала своей горечью.

Рука юноши будто бы намеренно приказывает взгляду шарить по серому скоплению неразобранных ящиков с документами и провизией, — и Селестия ещё знает с чем. Под его пальцами страшно холодно, непонятно — неизвестность распаляет внутри холодный жар, и он изъедает его изнутри каплей плавиковой кислоты, — стержень скручивается в узел, тот самый, внутренний. Взгляд васильковый с виолетом, с молнией внутри жжёт и гнёт, потому что подсказывает чутье… предвещает что-то весёлое. Люциус чувствует себя ребёнком на приёме у врача, и всё же не сопротивляется велениям руки, — она указывает, палец проваливается в приоткрытый рот… Внутри надрывается что-то, что когда-то было живым.

Игла прободает фетр кожи и веретёна мышц, точно попадая в колыбель крупного нерва, — неподожжённого, живого, и сейчас Люциусу хочется лишь кричать. С уст срывается лишь хриплый и сдавленный где-то в области подрезанных голосовых связок полустон, полузвук. Он сжимает челюсти, когда боль иррадиирует вверх по дугам акромиально-ключичный сустав и ввыше, — до хруста зажимает палец Предвестника в челюстях, сведённых судорогой. Больной до искр в глазах, которые бьются в мелкую-мелкую слезу, — на подлокотнике следы его пальцев. Больно, что хочется плакать, — пока игла лежит в ложбинке нерва, Люциус борется за свою жизнь, не храня лица. Оно у него сейчас особенное: кукольное и бледное, выточенное из базальта, из какого-то грубого и тяжёлого для обработки материала. Тем особенное. Редкое. На спинке языке неповоротливо ворочается привкус крови, и Люциус сжимает веки. У самых луковиц ресниц становится мокро и солоно, —«моли, моли, моли о пощаде». Окончание нерва обугливается, и маленький человечек чувствует всё до последней капли вложенных усилий цирюльника и хирурга: как обугливаются цепочки синапсов, как молния ползёт вверх по сопротивляющемся телу. Секунда, — длинную в целую вечность. Он, кажется, помнит всё в мельчайших деталях, пока кончик иглы не вынимают из своей колыбели. Перед глазами становится мутно и темно, а в голове неприятно пусто, — всё дурное выкачивает в себя кровоток. Всё его существо вдруг обмякает, — душа забивается в тёмный угол грудной клети. Люциус откидывается на спинку стула. Тут же, — напрягается, когда Змей кладёт здоровую руку на свои колени… впрочем, по сравнению с предыдущим его «осмотром» поверхностные уколы кажутся мягкими поглаживаниями — тело бьет мелкая дрожь, и он до сих пор не может оправиться от ощущения. Люциус чувствует кровь на языке, — видимо всё же свою. И от этого привкуса становится тошно до жути…

На поверхности кожи здоровой руки проступают пузырьки рубиновой краски, — Люциус опирается локтем о колени и разглядывает свои ладони, проворачивая их перед остекленелым взглядом, нервно прогоняя даже лёгкие намёки на хрусталь слёз. На щеке остаётся след его собственной крови. Кончиком языка он пробует её на вкус, а его голова опускается всё ниже и ниже, — не будь она подвязана шёлковыми нитями связок и мышц, то давно бы провалилась внутрь нестройно вздымающейся и опадающей грудной клети.

Ему нечего говорить, он боится пошевелиться, однако ему хочется встать и уйти, — была бы возможность, нда? Водит злым взглядом и отслеживает текучее движение ничем не обременённого Предвестника.

«Хочу услышать твоё имя».

Как это глупо, по-детски, — интерес к его культе чем-то был подкреплён, и Люциус лелеял странные надежды… После сеанса ему хотелось бы отречься от всех пустых фантазий, взлелеянных польным рассудком. «Помощь оттуда, откуда и не ждали», — кто поверит в глупые сказки?

Поэтому, да, — он говорит зло, цедит в обнажённое небесным огнём: «Хочу услышать твоё имя».

«Хочу вырвать его из твоих губ раскалёнными клешнями…»

«… соскрести со внутренней стороны щеки кончиком ножа», — и всё же. И всё же… внутри что-то переворачивается от спектра разноцветных эмоций, — как же хочется разозлиться по-настоящему. Как же хочется перестать бояться, — хотя бы на короткое мгновение и уйти из этого вертепа.

Покинуть первый круг Ада, сойти со страниц, где мерцают предпосылки того, что грядёт,— раз и навсегда выйти из игры в самом её начале. Раз и навегда.

+3

8

Белоцветное солнце стояло примерно почти на уровне глаз. Этого было достаточно для тех, кто взмывал в воздух посредством ветряных потоков, проявляющие себя в лучшую сторону при подобных температурах. Скарамушу нравится смотреть на море, потому что оно не меняется, и куда бы пришел, оно будет.

Созерцания море сейчас он уже оставил напоследок, пока в полной мере своего желания не отпустил ничем не испаряемое чувство оскорбления своего титула. Он сидел на небольшом холме в тени под схроном листвы, подставив колено под локоть. Его лоб серел, в то время как почти черные зрачки забежали над веком, презрительно наблюдая свысока на пляж.

На том пляже по кругу бегал Камейрайд. Розовыми болезненным бутоном расцветали побитые щеки молодого мужчины, на которые пришлись две заслуженные пощёчины. У шестого привычка мерить просчеты рабочих свиней с помощью числа палок, которые он поставит зачавшему беспорядок. Так что он не мог точно сказать, сколько было просчётов Люциуса Камерайда на дню было за сегодня... Три-пять? Откуда такое слабоумие перед лицом настоящего врага? Поставь на его место законченного идиота и тот с первого раза поймет, где оказался, но не этот рыцарь ордо фавониуса.

Из лагеря сюда они вышли всего полчаса назад, с момента же вульгарного поступка Камерайда минуло почти три часа. Пощёчины шестого предвестника больно отзывались благодаря не только связи «владеющий-подчиняющийся», но и реально прикладываемой силы – сколько люди падали на колени, а сколько и заваливались на бок. К секрету таких пощёчин приблизился разве что... Камерайд. Скарамуш пошевелил целыми пальцами. Если достаточно умён, разумеется, но судя по его непроходимой смелости, для него раскрытие этой тайны станет очень долгим путешествием.

Скарамуш на наказание был особенно творчески заинтересован. Смотреть на обычную тренировку было бы откровенно скучно, не так ли? Для нового ничтожества в их рядах он подготовил идею в двух актах: он оголяется до подштанников и начинает бежать двадцать кругов. Но остановится, только когда их посчитает Куникдзуши. Но в то же время он может позволить себе засмотреться на море, пропустив, круг другой, или посчитать один за два, если тот не прикладывает, по его мнению, старания. Об этом он ему как раз потакал, напоминая о стараниях новоиспеченного новобранца.

Камерайд не был бы самим собой, если бы не вставил в приказ лишнее. За это и было вторая почещина. Было так лень переубеждать его в том, что лучше бы слушаться, как овечка пастора, чем опуститься до уровня рабочих свиней в его глазах (Люциус был куда красивей, его кожу было приятно трогать, у него были даже длинные волосы – это странная роскошь для запада, но сейчас, когда Скарамуш желал, чтобы он выдохся и не гавкал в течение дня, он будет не так уж красивым, обыкновенной рабочей свиньёй в его глазах). Вместо предупреждение или намека на что-то, слов «мы убьем их», во всех сторонах последовал запах озона.
Второй раз испытывать клеточную боль Люциус не захотел, начав бегать заданные круги. «Какие же люди жалкие».

Пока Скарамуш наблюдает за попытками Камерайда окончить эту пытку, несколько отделившихся от лагеря бойцов фатуи вели бледноватую женщину в их сторону, не оставив никого в сомнениях, когда навесили верёвку. Бегляночка, снискавшая свои последние концы в лагере, откуда бежала. Предвестник перехватил предоставленный веревочный поводок, подтягивая к земле женщину и отпустил обратно в лагерь бойцов.

+3

9

На море, — солнечные лучи, солнечные вопли, беззвучные . Желток поддёрнул кончик ножа и оно выплеснулось в море, — этот самый нож приоткрыл грудную клетку, чтобы лучше дышалось. Вопросов он больше не задавал. Рука не беспокоила его, но ломота в костях — она стала осколком шторма, посаженным в переплетения спинных узлов. Остаточный разряд, острый импульс на кончике языка, — да, было больно, но боль со временем ушла внутрь, где выжидала момента, раскрывала свои тончайшие оттенки. А рука... то, что осталось от неё, — казалась лёгкой ношей. Он чувствовал эйфорию, — недостаток воздуха, пустота в голове сопутствовала процессу "очищения". Он чувствовал себя просто... просто совершенно, просто замечательно...

Он бежал. Нет, не от судьбы, — на самом деле в его беге не было чего-то примечательного для читателя. Это была тренировка, эдакое испытание, словно бы у "шестёрки" кончились идеи для пыток, однако рыцарь упорно верил в его скрытую изобретательность, — он её уже демонстрировал ранее.

"Шестрёка". "Змея".  Десятый, двадцатый, тридцатый круг; беглец давал ему новые звания, вешал на него не самые лестные слова, уверенный, что в какой-то момент молчаливый наблюдатель поднимет на него свой взгляд и всё прочтёт. Он привык к долгому бегу, ведь он успокаивал, — ветеран войны, но своей собственной, он держал себя в форме. От былой выносливости не осталось и следа, но всё же долгие годы вечных тренировок не исчезли бесследно после списания в утиль. Люциус справлялся, боролся со слабостью и расходовал вдвое больше, чем обычно, — он много думал, например, о своём мучителе.

Тварь, — нечеловеческий, нерукотворный сосуд. Даже на зубах ещё поскрипывал его странный гипсовый вкус, и та боль — живая молния... она жгла ему горло, всё тело бы выжгла, — осталась в средостенье слабым пульсирующим послевкусием. Бьющимся сердцем. Однако же... вот вопрос? Что теплилось в груди фатуя, сидевшего в отдалении, молчаливого и загадочного, — страшно жестокого? Что сокрылось за обломком базальтовой грудины? Его разумение, лишённое принципов, тело, сделанное из камня, — рыцарь был готовь поклясться, что сдери он эту обёртку, то нащупал бы, просунув пальцы сквозь прорези рёбер, ровным счётом ничего, — пустоту, сосущую под ложечкой. Нет...  не стоит даже пытаться заглянуть внутрь, — всмотреться в темноту его нутра. Ему не было суждено понять его, — не стоило даже пытаться. И всё же... неизвестность пахла по-особенному сладко. Сил у него к концу внутренних размышлений оставалось немного.

Люциус исполнял приказ в точности: Предвестник сказал "бежать", и он бежал, — если бы тот сказал ему прыгнуть с мыса Веры, то он бы не колебался. Его манили образы точёных скал, зазывали его пенная кипень, сам его новый облик — одежда рубинового росчерка, искры, капли-капли крови в бесконечных и бездонных водах, — тело, искореженное и испещренное, нанизанное на островерхие пики, скрытые под самой кромкой бурлящего океана. Смерти он желал, жаждал, — всё лучше, чем участь, которая ждала его впереди. О которой... он не мог знать и в помине. В этой картине было три участника: три опосредованных лица, не лишённых своей воли. Люциус, Шестой и, — да, она. Смерть стояла в тени древ позади демона в теле мальчишки. Иногда, когда рыцарь отрывал свой взгляд от песка, он мог различить её улыбку, — она не торопилась приближаться, впрочем, ей не пристало торопиться. Она всегда приходила только вовремя. Он чувствовал  каждую клетку своих лёгких, — даже самые верхушки алкали по кислороду. Слабость в ногах по-особенному перекликалась с ломотой в конечностях, — веры в былую выносливость у него не осталось.

Вдруг на холм взошла четвёртая фигура. Он моргнул. Смерть тут же испарилась. "Не моё это дело", — рыцарь сидел внутри и настаивал на вмешательстве. Впрочем его запал быстро погасили воспоминания о пережитой "манипуляции", — той, что вероятно должна была носить медицинский характер.

На секунду он задумался о том, чтобы остановиться, — прежде, чем мысль оборвалась в его разуме, он уже лежал в песке, бесконечно увязая в нём, надеясь, что смерть всё же решиться выйти под лучи кричащего солнца и двинется к нему навстречу.

+3


Вы здесь » Genshin Impact: Tales of Teyvat » Архив » [17.03] Stand out, fit in


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно