Север безмолвен.

И в завывающих вьюгах, морозными костлявыми лапами тянущимися под плащ, не было слова. И в звонком ярмарочном наречье не было смысла. И в стройном хоре услужливых голосов при дворце не было гармонии. И в поверьях древних сосен, пустивших погулять утренний ветер, не было знаков. Столько звуков, но только прислушаешься — всё шум без формы, помехи и вода, затекающая в уши и отбирающая право ощущать ноты реальности в полной мере.

Север ли не говорил с ней? Она ли не могла его понять?..

Однако же, когда она протянула руку и на ладонь опустилась круглая пуночка, вся белая, но с серебристыми перьями в крыльях, Коломбина услышала свирель, подняла голову и устремила свой слепой взгляд вдоль чёрной гряды гор, как и острые вершины устремилась взором в небосвод, до этого днями и днями непроницаемо серый, а теперь неровными масляными мазками уступающий высокой и ясной лазури. Кончиком носа она коснулась клюва птицы и, несмело улыбнувшись, тихо согласилась: «Ты права. Тут... правда лучше. Куда дальше?»

Коломбина подняла ладонь чуть выше, вытянула вперёд, согнула палец так, чтобы пуночке было удобно сорваться в полёт. А когда та действительно устремилась в небо, и за шелестом крыл остался лишь ветер, Коломбина смогла расслышать там, в проступающей синеве, тонкий клёкот целого клина пуночек, что легли по ветру, распахнули свои маленькие крылья и взяли курс на морской берег.

⁂

Взошла луна. Босыми ногами через шаг Коломбина ощущала, как дневное тепло, скопленное в листьях ольхи, в короткой траве, в доннике, в вереске и в тысячелистнике, медленно угасает. И хотя нодкрайские ночи были длиннее, а летом и вовсе терпимые, ночь любила свежесть и стылость.

Коломбине был по душе прохладный ветерок, шум волн вдали и приятная мягкость накатывающих на белый песок пенистых волн. В подлунной синеве лес острова Хийси встречал свою блудную голубку без изысков, и Коломбина отвечала тем же, ступая аккуратно, не тревожа во сне хладнорогих оленей, не тревожа бутоны инеевых цветов своим присутствием.

Она не помнила этого леса, ведь за века он переменился, и каждая тропа, где она прежде гуляла, не то заросла, не то провалилась корнями древних деревьев в ущелья. Но всё равно узнала так, как принято принимать и приветствовать тех, кто хоть от какого-то права зовётся родным. Кроны деревьев в рисунке брошенной тени, контуры гор и границы дорог здесь ощущались особенно точно и чётко — струящаяся незримыми волнами по землям Нод-Края лунная энергия дополняла орнаменты мира, что выстраивала себе Коломбина.

Но в узнавании и горечь последнего прощания. Всё кругом отзывалось тоской. Где-то вдали поселение последних отпрысков Морозной Луны, и даже лёгкого касания куувяки по контуру самого крупного из их каменных тотемов было достаточно, чтобы ощутить на своих рёбрах тяжесть этих каменных крыльев.

...А пуночки на своих уже наверняка обгоняли приливные волны, и не спросить у них теперь дороги.

Дальше шла наугад, доверяя ветру и течениям энергии под землёй, обрывкам воспоминаниям о том, куда бежала прятаться от всех давным-давно, меж деревьев, что уже давно не растут, но если уж Коломбина решила не видеть физических форм этого мира глазами, то что ей мешало в голове восстановить старый так, словно высятся серебристые пихты, а можжевельник укрывает следы.

Так и вышла к берегу, и дальше даже самая отчаянная фантазия Коломбины не могла больше рисовать карту. Соль и пена холодили ступни. Коломбина по щиколотки вошла в море и, чуть присев, запустила руку в тёмную воду. И можно было бы сказать: «Встречай меня, Хийси, баюкай на волнах, пока не отдохнут мои слабые крылья и не позволят прорваться за ложное небо ввысь».

Но Коломбина только вздохнула, да так тяжко, что волны накатили с новой силой. Где-то за её спиной глухими колокольчиками отозвались бутоны распускающихся только к ночи цветов, ударились алые коробочки о лазурные, и прошла неспокойная рябь по лужайке, взметнула лепестки. Проснулись зяблики.

Отредактировано Columbina Hyposelenia (Вчера 13:57:42)