Он сложил карту вчетверо, прижал сгиб ногтем и убрал её в подкладку плаща. В Лиюэ это решение встало в нём после разговора с Лини — как единственный шаг, который не был бегством, а был попыткой перевести угрозу в договор. Он оставался дезертиром, и само слово работало внутри теснотой: не давало расслабиться, требовало принимать риск без торга. Дотторе лишился двух ценностей; за такое не прощали. Рядом был Илья — и страх перестал принадлежать одному человеку.

Перед дорогой он довёл до конца дела с Байчжу под именем Хайси — хотелось бы механически точно, почти без эмоций, будто выполняя чужую инструкцию, но... Святослав разложил всё так, чтобы на светлого человека не легла тень: закрыл долги, обрезал ниточки, передал нужные распоряжения через посредников. Он не объяснял уход — объяснения цепляются. Только отступил на шаг и оставил за собой пустое место, как если бы расстояние могло быть щитом для того, кто привык чинить чужие раны.

Доктор наверняка всё понял. Наверняка всё понял, когда впервые увидел сломанное тело Хайси, и был готов прощаться. Великодушный доктор...

В Чайной Долине Илья держался на простых вещах — сухая постель, травяной чай, ровный распорядок после болезни. Святослав удерживал заботу делом: проверял окна на сквозняки, выбирал еду мягче, договаривался с людьми, которым можно доверить тишину и покой. До конца апреля он оставался рядом, осторожно привыкая к близости без постоянной маски; а в начале мая всё же связался с Лини из Дома Очага трижды переадресованной почтой. Иных планов у него не было — только ставка на то, что «приглашение» Лини стоило цены.

Сборы он растянул намеренно: спешка привлекала взгляд так же верно, как крик. Дорогу выбрал долгую, с предосторожностями, которые быстро превратились в ритуал. Он менял маршруты, ночлеги и лица, не задерживался там, где удобно, садился на остановках так, чтобы видеть вход, ночью ложился у стены. Умывался до жара кожи, но не возвращал себе привычную женскую оболочку: мужская одежда оставляла его слишком прямым, слишком узнаваемым в собственной осанке. К концу мая он дошёл до столицы Фонтэйна; тонкая бумажка с адресом жила во внутреннем кармане, будто напоминала: назад нельзя.

Дом Очага встретил коридором с запахом воска и ровным блеском паркета, даже тени казались аккуратно сметёнными в угол. Где-то глубже в доме шёл приглушённый разговор, щёлкнул механизм, отозвались трубы — как будто сама вода здесь знала расписание. Святослав сел на диван у стены, ровно на край, как провинившийся школьник перед кабинетом директора: колени вместе, ступни поставлены точно, пальцы сцеплены в перчатках, чтобы не выдать лишнее мелким движением. Проходящим доставалась короткая, воспитанная улыбка, а взгляд держался на стыке половиц и собственной тени — не поднимаясь выше. Скрип паркета под чужими шагами приходил и уходил, а он продолжал сидеть, сохраняя форму, будто форма могла заменить безопасность.

Причёсан, воспитан, даже раздобыл приличный пиджак, чтобы предстать перед Предвестнице в надлежащем виде — а всё равно нет-нет, а приглаживал высокий хвост рыжих волос, расправлял воротничок ажурной рубашки, тянул спину ещё прямее.

— Спасибо, Наннерль, — Святослав опустился на корточки перед девочкой и, зажмурившись, улыбнулся, — Без тебя я бы точно тут пропал.

И хотя половицы не скрипели, с кухни не тянуло подгоревшим овсом, а с окон не тянуло морозным сквозняков, на короткий миг, на крошечную долю самообмана, Святослав почувствовал себя если не как дома, то хотя бы в чём-то отдалённо похожем. Он напоследок сжал ладонь услужливой девочки и вошёл.

Буфф д'эте разительно отличался от деревенского Дома Очага далеко на севере, куда свозили всех беспризорников с отдалённых краёв. Но выживающая вопреки декорациям озорная непосредственность тут были точно такими же.

⁂

Софи ни на секунду не сомневалась, что её таинственная ночная гостья-северянка была повязана с Фатуи. Перри, вероятно, занимала высокий ранг, — и, несмотря на дикое, подкожное чувство страха, именно это во многом позволяло пережить ту самую ночь не в ужасливом побеге прочь, а в самой жалкой попытке ютиться поближе, лишь бы не вскрыли, ведь едва ли кто-то настолько высоко посаженный лично бы пришёл за ней.

Даже Заки, и тот был послан за иными беглецами. И то ли удача, то ли сноровка.

Но кто же, кто же знал, что лукавая Перри,

хозяйственная не по стати,

руковитая не по камзолу,

улыбчивая не по чёрному сердцу,

и есть новая хозяйка Дома Очага.

Оттуда ли той ночью проявилось меж рёбер желание свернуться клубком?..

⁂

Не то отчаянный смешок, не то рваный выдох, не то болезный стон вырвались из горла Святослава, и тот тут же потянулся к вороту, словно накрахмаленный уголок мог вернуть порядок в лёгкие, что резко ощутились вдвое меньше. Пришлось разыграть неловкость — следом за воротником Святослав поправил и волосы, а затем выправил и улыбку на лице. Смиренно прикрыл глаза, опустил лицо и, за медленным темпом скрывая напряжение, произнёс:

— Если бы я знал, что заставляю ждать госпожу, то спешил бы вдвое быстрее. Прошу прощения.

Давно он не кланялся так, и почтительно низко, и галантно-показательно, и что-то в этом жесте отозвалось тоской по забытым изящным галереям столицы. Много грязи было за бархатом и пудрой, — но и сейчас без них у него лишь грязь и страх. А дальше знакомая игра в слова-бусины — прислушайся к тону, подыграй по форме в ответ, определи, кратко ли, подробно ли, спокойно ли или с чувством.

Не с руки этой маске томно вздыхать и смотреть из-под пушистых ресниц на Перри.

Да и это не Перри, к чему теперь-то продолжать эту сцену.

Поэтому ровно носом вдохнул воздух и так же ровно, спокойно произнёс:

— Должно быть, добрый господин Лини уже посвятил вас во все подробности нашего знакомства. Моё имя...

И как хорошо начал, так же скоро запнулся. Репетировал ведь, под всем ворохом лент находил нужную.

— Святослав Снежевич. Лини высоко отзывался о вас и, будучи в курсе моего положения, настоятельно рекомендовал посетить ваш Дом. Буду краток и прям, я хотел бы просить вас о помиловании.

Он сделал пару условно решительных шагов вперёд и, набравшись той же храбрости, поднял взгляд на Арлекино. Что тут играть? Эта часть его нутра была самой искренней из всех, единственно живой и настоящей.

— ...но не для себя.

Она помнила.

Разумеется, она помнила, как можно было бы сомневаться в её наблюдательности и смекалке. Но и как ожидать, что это примечательная грязь действительно запомнится?..

С нездоровой умилённой улыбкой на чуть зардевшемся лице Святослав обошёл кресло и плавно опустился. Уязвимые позы и показательные места — всё ещё телесно привычные, что уж там, тело само робко сдвинулось на самый краешек, коленка прижался к коленке, а пяточка к пяточке.

Пару мгновений он, разумеется, взял на то, чтобы вновь поправить волосы, а за движением руки у лица скрыть долгий выдох. Нырять придётся глубоко. Благо с ощутимого дна вовсе и не высоко. Стоило отшутиться:

— Прошу простить заминку, мне редко приходится говорить правду.

И это, пожалуй, было самым искренним признанием из всех.

Святослав явно не ожидал, что в какой-то момент своей жизни обнаружит себя сидящим в кабинете одной из Предвестниц, ещё и предположительно обязанный если не пожаловаться, то хотя бы обозначить причины дезертирства, связанные с другим Предвестником. Тот, скорее всего, не знал и не помнил его так, как Перри. Как помеху и вредителя, возможно, но имени его он скорее всего даже и не знал.

А сколько его имён знала Слуга?.. Честно хотелось спросить, но своё любопытство Святослав проглотил с комом в горле.

— Три года назад я служил в Сумеру под командованием... милсударя Доктора. Сначала я занимался публичными связями и прочими... дипломатическими вопросами, но вскоре присоединился к персоналу одной из лабораторий.

Святослав взял паузу и поджал губы. Видно — подбирал слова. Казалось, Арлекино сама велела говорить так честно, как есть, но подкожные крысы завязывались тугим клубком нервов, не давая выражать открыто ни капли из гулкого страха и отвращения. Пришлось опустить взгляд и нервно дёрнуть уголками губ, выпуская неспокойный выдох.

— ...скажу как есть. Не по-людски это было. И... вы же тоже Снежевна, вы... Там детей держали. Я сам не святой, да даже человеком хорошим не назвать, и много ужасных вещей творил, понимаете? Но это...

Кажется, он впервые кому-то сказал. Даже той девчонке, которой помог сбежать, он никогда не говорил, что думает по этому поводу. Просто вывел. Просто довёл до безопасной границы и пропал ради её же блага. Себе-то не всегда позволял мысленно комментировать. Просто привык спать с ножом под подушкой и управлять осознанно даже дыханием, лишь бы не потерять контроль.

Далось больно. Сковырнул что-то старое, загрубевшее, с гнилой коросточкой сверху. Потому Святослав решил свериться — не продолжать отсюда как думал бы дальше, а посмотреть сначала за реакцией Арлекино. Следующие слова следовало подбирать с особой осторожностью, ведь, как оказалось, говорить правду ему давалось тяжелее всего.