У людей бывают дурные привычки - так перед собой оправдывалась Лаума, когда в очередной раз задавалась вопросом, зачем вообще ходит к маяку, читать его смотрителю проповеди, которые он даже не слушает. Нет, господин Флинс был очень любезен и вид делал довольно искусно, даже чай заваривал - как будто специально для нее, потому что сам к своей чашке оставался неизменно равнодушен настолько же, насколько к благой вести о Госпоже Нашей Куутар. И, по правде говоря, Лаума была совершенно уверена, что это положение вещей никак не изменится. Никогда. Это не та стена, которую можно пробить хоть прямым ударом, хоть долгой осадой, это пропасть, в которую падало все без звука.
Так почему?
Потому что у людей бывают дурные привычки, говорила она себе, собирая в очередной раз угощения, которые он не будет есть (тут тоже все понятно, Лаума неплохо улавливала намерения или не-намерения). Некоторые вот в карты играют. Некоторые пьют. Кто-то выбирает иные, более опасные способы развлечь себя и упасть в то, для чего в этих краях и слова-то нет: для “разврата” слишком прилично, а снежнинское “позволять себе” подразумевает действие однократное, а не повторяющеся.
Но, в общем, среди множества пороков, привычка ходить в гости, чтобы без особенного энтузиазма рассказать тому, кто не хочет слышать, то, что тебе надоело рассказывать (вот такого она от себя просто не ожидала) - не самое ужасное.
Правда?
Правда ведь?

На месте она господина Флинса не застала. Даже подумала пару секунд, что он наконец начал от нее прятаться, когда на стук в дверь никто не вышел, но быстро отбросила мысль еще до того, как Пес, живущий здесь бок о бок со смотрителем, не пришел и не сообщил ей, что “человек ушел бродить, как всегда”. И это значило, что он скоро вернется. Пес переминался с лапы на лапу, бледное утро разгоралось над морем, и на отмелях проступили поросшие водорослями камни.
К полудню они беспокоились уже оба. Человек, говорил Пес (забавно, что не “темная тварь”, как по версии оленей и зябликов), всегда возвращается еще до солнца. Человек давно должен быть здесь. Этих слов не хватило Лауме, чтобы поставить корзинку на порог, аккуратно придавить камнем вышитое полотенце, прикрывающее угощения, и подняться, поеживаясь на ветру с моря - прозрачном и холодном, как первая наледь на скалах.
– Ты сможешь взять его след? – спросила она. Пес чихнул, это сошло за согласие.
– Четыре ноги хорошо, - сказал он, глядя, как копыта Лаумы переступают по каменистой земле и лишайникам, – удобнее двух. Если человек поранил одну, то сидит где-то и воет.
Лаума согласилась, но про себя подумала, что это еще неплохой исход.

Прежде, чем они нашли Кирилла Чудомировича, остров пришлось обойти кругом, следуя его маршруту. Иногда Пес терял след, но это уже не было важно, потому что дорога была вполне понятна: просто обход. И когда жрица увидела его, сидящего у фиолетового цветка, она с облегчением выдохнула, потому что картина выглядела мирной. Не остатки сражения - с кем бы то ни было. Хотя, почему тогда он здесь…
– Господин Флинс! – для того, чтобы приблизиться, достаточно двух прыжков. Пес пыхтит рядом, – господин Флинс!..
…кто такой?..
Лаума шарахнулась от гончей в сторону, высекая копытами искры. Ветер свистнул в рогах, и этот враждебный звук вторил зову рога вдали: тоскливая нота, прокатившаяся вдоль спины, как ледяная капля. Как щекотка лезвия над тонкой кожей, там, где кровь прорвется, даже если не давить на нож.
Звук, который здесь был…
забыт забыт проклят и забыт навсегда
…вторым именем осени.
Гончая оскалилась и приготовилась к прыжку, но белая лань уже понеслась к скалам, давя под копытами бруснику и ягоды лакка.

Отредактировано Lauma (2026-02-02 18:49:39)

Когда пелена непонимания и растерянности истончилась, и Лаума наконец собрала себя по частям - из белого мха, из серых небес, из кристально-холодного воздуха - и тяжесть рогов напомнила ей, кто она такая и почему, настало время страха. Потому что вопрос “где” остался без ответа. Она не могла бы сказать, тот ли это берег, или другой, мир состоял из привычных вещей, но расположены они были в ином порядке, и главное, самое главное, самое страшно - это зов.

Протяжный, тоскливый вой близкого рога, зовущего на охоту.
Она никогда его не слышала.

Но слышали поколения рогатых до нее, и потом из их рогов вырезали затейливые безделушки для альвских дам, рукояти сабель для изящных духов вечной метели, и этими рогами украшали стены – в крови и костях этот зов жил и заставлял срываться с места и бежать, захлебываясь ветром, холодным и чистым, как родниковая вода, пока он не станет гореть в груди. Бежать, пока не отстанут.
Бежать, пока не упадешь.

Но она  выросла под луной, пустой и горькой, передавая никогда не несказанные слова народу, который ждал и надеялся, растила и воспитывала чужих детей, многие из которых были старше ее в три раза, она была Голосом Лунного Гимна и знала одно - что даже если она ляжет здесь, и ее кровь потечет вниз по ручью, она не побежит.

Лаума переступила копытами, ожидая охотника за текущей водой. Зачем? Кто знает. Сможет ли она защититься? Только Куутар известно, а ее не спросить.

Но вот охотник вылетел из-за деревьев и остановился, и глянул ей в глаза - Лаума замерла и сердце ее замерло вместе с ней.
Подойди, сказал он, не бойся.

Но она и не боялась - она понимала, почему многие сдавались: кроме зова в крови и костях было это, неодолимое стремление добычи к последнему удару, к рукам охотника, в тому прекрасному и злому наваждению, от которого не убежать, потому что ты бежать и не хочешь. Твоя кровь признает его власть, право дать тебе смерть, пустить твою кровь в землю, чтобы умирающая луна насытилась ей, а ты вернулась в ладони Пресветлой. Не все же ей чужаками питаться.
Потому этот зов так страшен, думала она, шагая вперед. Потом еще и еще, пересекая ручей в его сторону.

Потому что зов - неодолим.

Даже когда ты понимаешь, что происходит что-то ужасно неправильное, и то, что зовет тебя знакомым голосом, не должно так говорить. Не с этой жуткой интонацией, от которой веяло еще не случившимся прыжком хищника.

– Кирилл Чудомирович, – вопреки всем ее мыслям, в носу защипало от… обиды? – Что с вами случилось? Вы меня не помните?

Отредактировано Lauma (2026-03-30 22:13:44)

Не помнит, поняла Лаума, и даже не понял, что у него спросили - так ведь… так ведь, может, это и вовсе не он? Почему, собственно, она так решила, потому что альв (а это без всякого сомнения был альв, тут дело даже не в сказках и легендах, которые она знала слишком хорошо, тут дело в этом самом чувстве, которое не дает ошибиться) на него похож?
Но ведь он и не так уж похож.
Или? Если приглядеться, не давать мертвому пламени застилать зрение, то очертания проступают, как разница между погасшим фонарем и горящим. То есть, все-таки он? То есть, вот так ведет себя этот фонарь, когда горит?
Не буду я тебе петь, хотела сказать Лаума, и все в ней восставало против идеи развлекать охотника чем-то, кроме своей смерти, она и смерть-то принимать не хотела, несмотря на силу ее зова. Не буду, хотела она сказать - та, которая думала, что встанет здесь и умрет, но не побежит.
Но другая, та, что растила чужих детей, вдруг улыбнулась.
Белая лань переступила копытами, и делая шаг, и не делая его.
– Хорошо, – сказала она, покорно склонив сияющие рога. Подвески и лунницы звенели тихонько и жалобно в воздухе, который стоял и не двигался, будто вода лесного родника, – я буду тебе петь, господин мой смерть.
И песня потянулась – ровно за паутинкой, будто ее вытягивали, из травы, из ягод, из белого мха и лишайников на старых валунах, слова висели на ней, неважно, какие, мелкими прозрачными каплями осенней росы на серебряной нити, от нот она дрожала, но эта дрожь не была беспокойной.
Это были круги на поверхности темного лесного озера, там, где под ветвями, гниющими в омуте, дремлют тяжелые сонные рыбы.
Это был шелест листьев, перегнивающих под первым снегом, видящих сны о грядущей весне, о моменте, когда трава прорастет их насквозь, они станут кормом для белых ветрениц.
Это было тепло берлоги и звук дыхания - зима идет, время лечь в землю и укрыться лесом, и видеть их, бесконечные грезы о том, что будет, а будет всегда одно: на тысячи бледных утр тысячи красных ветреных закатов, ягодная кровь, кукушкин лен, грибы по осени, ягоды по весне, и весь лес тебе шепчет сказки - спи, зимнее пламя, спи, вот тебе мох, вот одеяло из опавшей хвои, вот рыбы в озере. Спи, уходи в землю, озеро тебя убаюкает, гранит ляжет тебе на грудь, грибница оплетет твое сердце - и каждую осень ты будешь ворочаться под звук рога, но мы, дети этой земли, придем и споем тебе снова.
Иди ко мне, бледное пламя.
Вот мои руки.
…вот мой серп…
Позволь мне обнять тебя, ты так устал.
Позволь мне упокоить тебя.
Позволь мне уложить тебя отдыхать.

Отредактировано Lauma (2026-04-01 20:35:53)

Лаума почти не следила: песня требовала сил, внимания и вдохновения, а последнее не то, что позволяет следить за тем, кто идет в расставленную ловушку. Она даже серп не готовила, но когда смазанное движение мелькнуло на краю ее зрения, жрица невольно сжала пальцы.
И только потом поняла, что это было.

Она, правду сказать, не ожидала этого – и сейчас видела, как пламя обрело форму от ее песни, вместо того, чтобы прийти за покоем. Обрело вместе с ней имя, знакомый голос - нет, знакомые интонации, и тогда она поняла, что именно живет в голосе хранителя маяка, что за ноты слышит она под каждым словом, лежащие там, как будто на ложе под темной листвой, которое она обещала ему.

И это была тоска. Не острая, как его оружие, не та, что пронзает сердце насквозь, как сосулька, и вытягивает душу в образовавшуюся дырку - та, что давно покрылась травами, поросла мхом, тяжела, как гранитный щит под ногами, которую учишься нести столетиями.

Для того, кто учится, это выносимое бремя.
Но она-то не училась!

Пальцы разжались сами, серп зазвенел по камням, а стук ее копыт по камню сменился шлепками босых ног в воде ручья.
Запоздалую мысль “это ловушка” сдуло ветром в рогах.

– Кирилл Чудомирович!

Только в тот момент она поняла, как на самом деле испугалась. Когда отпустило. Когда она поняла, что кто-то из них… нет, что они только что чуть не убили друг друга, в принципе, даже неважно, кто успел бы первым, и неважно, остался ли кто-то в живых формально.

Что непоправимое только что прошло мимо, повеяв холодом откуда-то из сердца древних метелей. Эта мысль, вот она оказалась острой сосулькой, и от нее подкосились ноги, она упала рядом и расплакалась, обнимая его, о чем никогда не подумала бы раньше - но когда волна леденящего ужаса уходит, она оставляет на песке то, что выжило, а в этом нет ни одной мысли о приличиях.

– Это… это все-таки вы! Благодарение Куутар, это вы!

Лаума поняла, что плачет, и, что самое позорное, это были еще такие слезы, которые не всякому покажешь, никакого в них не было достоинства, только смешанные с радостью и облегчением какая-то детская обида и жалоба, будто она собиралась наябедничать хранителю маяка на его собственного злого двойника.
А другая часть пыталась его самого убаюкать и погладить по голове, жалея все сразу, готовая извиняться даже за то, что не пошла навстречу.
Ну как тут быть спокойной?

– Простите… я не… я никак не могла понять, вы ли это! Я почти…