Склад потушили быстро.

Местные жандармы — то есть миллелиты (Лини быстро запоминал названия, просто если ты иностранец, нужно оставаться как можно большим иностранцем, вот и всё) — работали даже чересчур организованно, не допуская появления зевак и пересудов. В Фонтейне отсутствие зевак и пересудов считалось дурным тоном, и, наверное, поэтому был несравнимо выше уровень преступности. Лини мысленно сделал себе заметку пошутить об этом, если с ним кто-нибудь заговорит о пожаре, но забыл.

После нескольких ночей в гостиничном номере перестаешь его замечать, и Лини, хотя не расслаблялся ни на секунду, не стал изменять себе — не заметил. Он совершенно сознательно вплыл в ванную комнату на слегка ватных ногах, открыл кран, деловито расставил перед собой на раковине с десяток баночек и тюбиков. Вполне естественный порядок действий гастролирующего артиста, чьи гастроли подходят к концу: выступления его уже мало кого интересуют, и можно позволить себе развлечься. Лини развлёкся. Его даже видели накануне вечером в обществе куртизанки, ну точно веселая была ночь. Теперь — умыться и баиньки, и публика ему всё простит.

Отмеренными, привычными движениями Лини растер на ладони эмульсию для снятия макияжа. Сбрызнул лицо водой, поднял глаза на зеркало - и встретился взглядом с Линетт.

Если не держать себя соответствующе, грим выглядит как сползающая с лица маска. Неопрятные подтеки от слез, пота и сажи тоже не добавляют ему правдоподобия. Никто сейчас не принял бы то, что показалось в зеркале, ни за его сестру, ни вообще за женщину, а Лини - принял на секунду и вздрогнул; представление рассыпалось. Никакой публики, которая всё простит, не было, был только он сам и играл тоже для себя самого.

Лини спокойно и тщательно смыл с себя сажу и грим, принял душ, оставил пропахшую пеплом одежду мокнуть в тазу. Затем забрался в кровать и проспал до полудня.

*

И всё-таки прожить день так же спокойно, как он проспал ночь, не получилось бы, не выдержали бы нервы. К счастью, было много работы: пусть младшие знали, что делать с «Учителем», и помощь Лини им пришлась бы скорее некстати, оставались и другие дела. Лини слушал, что говорят на улице и в заведениях: никакого ажиотажа вокруг пожара в порту не было, только раз с ним заговорили о том, что ночью загорелся и почти сразу же был потушен какой-то склад. Здесь нашли повод осудить «этих беспечных молодых торговцев»: никто не соблюдает технику безопасности, будто бы люди совсем не дорожат товаром; в последние времена живём. Лини послушал, сочувственно цокнул языком, снял шляпу и удалился.

Он не спешил искать вчерашнего Снежевича: давал возможность самому обдумать, что он хочет делать дальше. Пока что, здесь, в чужой стране, у Лини даже вместе с Линетт и Фремине не было перед ним никаких преимуществ: захоти их внезапный союзник тихо исчезнуть, он мог бы. Учитывая его талант к маскировке, мог бы при этом даже никого больше не убить. И нужно было дать ему такую возможность независимо от собственных соображений и подспудного стремления отплатить за помощь помощью.

Этому человеку нужна была, наверное, его помощь, но это было тогда — когда над ними обоими довлела фигура «Учителя». Сейчас же он мог выбрать что угодно: уплыть с первым кораблем, начать новую жизнь, и пусть сделает это, если решит.

Но, кажется, пока не решил.

Лини совсем не знал его, не верил до конца в его искренность и всё-таки совсем не удивился, когда, невзначай присев у ворот поправить пряжку на туфле, нащупал в щели бумажный треугольник.

*
Ровно за сто шагов до условленного места Лини увидел светлое пятно на досках и зашагал слышнее, и между ящиками мгновенно выросла тень.

— А если бы это был не я? — беззаботно осведомился он, тоже вырастая из темноты. И улыбнулся — не нарочно — обыкновенной своей улыбкой, почти той же, какой улыбался Мейгуй. Такая улыбка спасала его собственные нервы и часто нервы окружающих, но вот Фремине ей не верил, а Линетт так вообще обижалась. Стоило надеяться, что этот товарищ менее разборчив.

Он не спешил заговаривать о делах и вообще предпочел бы не обсуждать сейчас в подробностях события прошлой ночи. Вместо этого вальяжно уселся на край ящика (тот опасно сдвинулся с места, и пришлось пересаживаться — не менее вальяжно) и спросил, блюдя безупречную ровность голоса:

— Ты сколько уже не спишь?

Отредактировано Lyney (2026-01-18 21:00:32)

У журналистов о таких, как Лини, есть любимая фразочка счастливый дар — счастливый дар не чувствовать неловкости, так о нем, кажется, написали однажды. «Я почти оскорблен», — говорил он всем, веселясь и размахивая газетой, — «Моё бесстыдство — плод тяжкого труда, а вовсе не дар!», — добавлял, как бы окончательно подтверждая, что наделен всеми дарами на свете.

Конечно, он говорил чистую правду. Лини вообще, положа руку на сердце, не назвал бы себя особенно одаренным. И не чувствовать что бы то ни было, будь то неловкость, зависть или страх, учился, как полнейшая бездарность, неизобретательно и механически, пока не бросил эту затею совсем — и не привык вместо этого любое чувство распознавать, побеждать и использовать в своих интересах.

Всё это действительно выходило у него блестяще, когда речь шла о делах Дома. О внешних делах, в которых доверие устанавливалось ненадолго и с оговорками, а рассчитывать можно было только на своих. Во внутренних же делах… всё было несколько сложнее, потому что во внутренних делах Лини руководствовался не интересами, а — и это во много раз тяжелее — своими представлениями о том, что правильно, и своим неизменным долгом.

А здесь, на этой странной грани, он и вовсе чувствовал себя канатоходцем. Кто из них кому был должен?

Что Лини делать со своей дурацкой нервозностью?

На вопрос собеседницы… собеседника с языка чуть не слетело готовое «как же ты за него переживаешь, я тронут», но Лини одернул себя — ни к чему такая бессмысленная и беззубая жестокость.

В гавани почти не было ветра, и хотя ночи на море не бывают душными, Лини как будто не хватало воздуха. Это можно было увидеть, только если знать его очень хорошо, но вот то, как он изменился в лице, услышав следующую фразу, заметить было уже нетрудно: улыбка слегка искривилась, брови приподняты и чуть сведены — тоже почти кукольное выражение удивления пополам с горечью, не настолько театрально-преувеличенное, чтобы рассмотреть, глядя из зала на сцену, но настолько недвусмысленное, чтобы прочесть сквозь слой грима. Вот только грима на Лини не было.

— Как я поступаю с беглецами?

Ещё одно, очередное за эти со всех сторон блестящие гастроли, напоминание о том, что Отец не всегда рядом и что всё больше, больше, больше решений Лини придется принимать самому. Что когда-то о нём будут знать такие вещи — как он когда поступает — и лучше бы определиться сейчас, но как определиться, когда он впервые в жизни смотрит в лицо беглеца?

Лини подумал о тех других, которые тоже считались дезертирами и с которыми они расправились вдвоем накануне. Он ведь уже определился — начиная с их первого разговора и до настоящего момента перевес всегда на самом-то деле был на его стороне, и, получив помощь и информацию, он мог бы распорядиться ими как угодно — и как угодно поступить с беглецом. Не без риска для себя и для плана, возможно, но считай он необходимым задержать/наказать/запереть его там же в горящем складе — он бы ровно это и сделал. Второй Снежевич несомненно понимал, как сильно подставляется, и всё-таки пришёл сюда в третий раз, всё-таки первым оставил записку.

Потому что — Лини был убеждён в этом — тоже определился.

— Суди по себе: кажется, я даю им уйти.

Сквозь кукольное удивление прорвался смешок, и Лини развёл руками:

— Но ты вот не ушёл.

«Значит, принял моё приглашение увидеть всё своими глазами?»

— Я этому рад, — он и был рад, он в действительности был рад, и не потому, что человека, настолько хорошо ориентирующегося в делах Фатуи, отпускать было опасно, но потому, что не любил, когда не удавалось выполнить обещание, — Но ты ведь не из ностальгии решился? У тебя есть на это причины. Так?

Отредактировано Lyney (2026-02-08 21:48:02)

Лини, давно привыкший, что под любым двойным дном в лучшем случае ещё минимум два дна, а скорее всего вообще яма, невольно восхитился: редко удавалось встретить человека ещё недоверчивее. Две ночи назад это его насторожило, сейчас могло разве что раздосадовать. Он отмахнулся от этой досады привычно, как часто вынужден был делать с маленькими детьми — какой смысл обижаться на того, кто просто не может иначе? Каждому из детей Дома доверие давалось непросто. Лини помнил, как в детстве после того случая с Линетт ещё не один год захлебывался своей паранойей — конца и края ей не было, и его носило по волнам. И ничего, вырос, привык и кое-чему научился.

Но ему было у кого учиться и где.

— Ты не поверил обещанию, которое прочел между строк, — вздохнул Лини, — Но рассчитываешь, что я не солгу, если спросить напрямую?

Кое в чем второй Снежевич был прав: доброта — до жути ненадежная вещь, и полагаться на неё нельзя. В условиях Фатуи так точно: доброта в конечном счете оборачивается несдерживаемыми обещаниями и навсегда ломает того, кто им верит, а часто и того, кто их дает. Доверие завоевывается не добротой, а…

Ну что ты будешь делать. Честностью.

Лини заговорил спокойно, глядя прямо в лицо, мимо шали и грима — и этот взгляд тоже скорее был жестом, чем инструментом, больше говорил не Лини о собеседнике, а ему — о Лини.

— Для «нюансов» нужно располагать сведениями, которыми я не располагаю. Для расчета требуется время, и времени у меня тоже не было. Хотелось бы думать, что за эти два дня я, не зная даже имени, мог бы выяснить всю твою подноготную, но…

Он мог бы. Может быть, не всю подноготную, но что-нибудь мог бы. Если бы сразу написал Отцу, или связался с Банком Северного королевства и навел справки у местных фатуи, или хотя бы отправил Линетт проверить, куда их таинственный помощник уходит ночевать и что там знают о его происхождении. Но раз уж решился действовать самостоятельно, нельзя было ни поднимать шум, ни рисковать конфронтацией, пока они не разобрались с Учителем.

— …но нет. Я знаю о тебе столько, сколько ты сам рассказал. Я не знаю, «как это должно выглядеть», я едва знаю, как выглядишь ты сам, — здесь должен был быть смешок, но Лини пропустил его. Прозвучало, как будто колесо ухнуло в выбоину на дороге, — Если ты хочешь прятаться дальше, то прячься дальше, а если нет, то сейчас удачный момент, чтобы перестать. Потому что за тебя есть кому поручиться.

Лини на секунду отвел взгляд, давя в себе сомнения — чем-то ему аукнутся эти поруки? Единственным подвохом в его словах было то, что они были только его словами и ничем больше — он не мог обещать ни помилования, ни абсолютной защиты. Только свою помощь.

Его глаза снова встретились со светлыми глазами напротив, и в голосе появилась еле заметная жесткость:

— Я хочу помочь. Но если тебе проще думать о «деле», то напоминаю: без тебя я не узнал бы о плане и мы вряд ли бы взяли «Учителя» живым. — или вообще не взяли бы, или всё обернулось бы ещё много печальнее, — Если тебе привычнее думать о торгах и ставках, чем о взаимопомощи, то… Я очень сильно рисковал, доверяя тебе, и этот риск окупился. Можешь считать, что я возвращаю долг и за любую «доброту» ты расплатился заранее.

Лини поправил цилиндр и снова вздохнул — чуть более иронично-картинно, сглаживая углы и давая себе возможность вернуться в привычный полушутливый регистр.

— Хотя вообще-то меня такой подход к делам огорчает.

Отредактировано Lyney (2026-03-25 01:07:00)