Склад потушили быстро.
Местные жандармы — то есть миллелиты (Лини быстро запоминал названия, просто если ты иностранец, нужно оставаться как можно большим иностранцем, вот и всё) — работали даже чересчур организованно, не допуская появления зевак и пересудов. В Фонтейне отсутствие зевак и пересудов считалось дурным тоном, и, наверное, поэтому был несравнимо выше уровень преступности. Лини мысленно сделал себе заметку пошутить об этом, если с ним кто-нибудь заговорит о пожаре, но забыл.
После нескольких ночей в гостиничном номере перестаешь его замечать, и Лини, хотя не расслаблялся ни на секунду, не стал изменять себе — не заметил. Он совершенно сознательно вплыл в ванную комнату на слегка ватных ногах, открыл кран, деловито расставил перед собой на раковине с десяток баночек и тюбиков. Вполне естественный порядок действий гастролирующего артиста, чьи гастроли подходят к концу: выступления его уже мало кого интересуют, и можно позволить себе развлечься. Лини развлёкся. Его даже видели накануне вечером в обществе куртизанки, ну точно веселая была ночь. Теперь — умыться и баиньки, и публика ему всё простит.
Отмеренными, привычными движениями Лини растер на ладони эмульсию для снятия макияжа. Сбрызнул лицо водой, поднял глаза на зеркало - и встретился взглядом с Линетт.
Если не держать себя соответствующе, грим выглядит как сползающая с лица маска. Неопрятные подтеки от слез, пота и сажи тоже не добавляют ему правдоподобия. Никто сейчас не принял бы то, что показалось в зеркале, ни за его сестру, ни вообще за женщину, а Лини - принял на секунду и вздрогнул; представление рассыпалось. Никакой публики, которая всё простит, не было, был только он сам и играл тоже для себя самого.
Лини спокойно и тщательно смыл с себя сажу и грим, принял душ, оставил пропахшую пеплом одежду мокнуть в тазу. Затем забрался в кровать и проспал до полудня.
*
И всё-таки прожить день так же спокойно, как он проспал ночь, не получилось бы, не выдержали бы нервы. К счастью, было много работы: пусть младшие знали, что делать с «Учителем», и помощь Лини им пришлась бы скорее некстати, оставались и другие дела. Лини слушал, что говорят на улице и в заведениях: никакого ажиотажа вокруг пожара в порту не было, только раз с ним заговорили о том, что ночью загорелся и почти сразу же был потушен какой-то склад. Здесь нашли повод осудить «этих беспечных молодых торговцев»: никто не соблюдает технику безопасности, будто бы люди совсем не дорожат товаром; в последние времена живём. Лини послушал, сочувственно цокнул языком, снял шляпу и удалился.
Он не спешил искать вчерашнего Снежевича: давал возможность самому обдумать, что он хочет делать дальше. Пока что, здесь, в чужой стране, у Лини даже вместе с Линетт и Фремине не было перед ним никаких преимуществ: захоти их внезапный союзник тихо исчезнуть, он мог бы. Учитывая его талант к маскировке, мог бы при этом даже никого больше не убить. И нужно было дать ему такую возможность независимо от собственных соображений и подспудного стремления отплатить за помощь помощью.
Этому человеку нужна была, наверное, его помощь, но это было тогда — когда над ними обоими довлела фигура «Учителя». Сейчас же он мог выбрать что угодно: уплыть с первым кораблем, начать новую жизнь, и пусть сделает это, если решит.
Но, кажется, пока не решил.
Лини совсем не знал его, не верил до конца в его искренность и всё-таки совсем не удивился, когда, невзначай присев у ворот поправить пряжку на туфле, нащупал в щели бумажный треугольник.
*
Ровно за сто шагов до условленного места Лини увидел светлое пятно на досках и зашагал слышнее, и между ящиками мгновенно выросла тень.
— А если бы это был не я? — беззаботно осведомился он, тоже вырастая из темноты. И улыбнулся — не нарочно — обыкновенной своей улыбкой, почти той же, какой улыбался Мейгуй. Такая улыбка спасала его собственные нервы и часто нервы окружающих, но вот Фремине ей не верил, а Линетт так вообще обижалась. Стоило надеяться, что этот товарищ менее разборчив.
Он не спешил заговаривать о делах и вообще предпочел бы не обсуждать сейчас в подробностях события прошлой ночи. Вместо этого вальяжно уселся на край ящика (тот опасно сдвинулся с места, и пришлось пересаживаться — не менее вальяжно) и спросил, блюдя безупречную ровность голоса:
— Ты сколько уже не спишь?
Отредактировано Lyney (2026-01-18 21:00:32)
