Склад потушили быстро.

Местные жандармы — то есть миллелиты (Лини быстро запоминал названия, просто если ты иностранец, нужно оставаться как можно большим иностранцем, вот и всё) — работали даже чересчур организованно, не допуская появления зевак и пересудов. В Фонтейне отсутствие зевак и пересудов считалось дурным тоном, и, наверное, поэтому был несравнимо выше уровень преступности. Лини мысленно сделал себе заметку пошутить об этом, если с ним кто-нибудь заговорит о пожаре, но забыл.

После нескольких ночей в гостиничном номере перестаешь его замечать, и Лини, хотя не расслаблялся ни на секунду, не стал изменять себе — не заметил. Он совершенно сознательно вплыл в ванную комнату на слегка ватных ногах, открыл кран, деловито расставил перед собой на раковине с десяток баночек и тюбиков. Вполне естественный порядок действий гастролирующего артиста, чьи гастроли подходят к концу: выступления его уже мало кого интересуют, и можно позволить себе развлечься. Лини развлёкся. Его даже видели накануне вечером в обществе куртизанки, ну точно веселая была ночь. Теперь — умыться и баиньки, и публика ему всё простит.

Отмеренными, привычными движениями Лини растер на ладони эмульсию для снятия макияжа. Сбрызнул лицо водой, поднял глаза на зеркало - и встретился взглядом с Линетт.

Если не держать себя соответствующе, грим выглядит как сползающая с лица маска. Неопрятные подтеки от слез, пота и сажи тоже не добавляют ему правдоподобия. Никто сейчас не принял бы то, что показалось в зеркале, ни за его сестру, ни вообще за женщину, а Лини - принял на секунду и вздрогнул; представление рассыпалось. Никакой публики, которая всё простит, не было, был только он сам и играл тоже для себя самого.

Лини спокойно и тщательно смыл с себя сажу и грим, принял душ, оставил пропахшую пеплом одежду мокнуть в тазу. Затем забрался в кровать и проспал до полудня.

*

И всё-таки прожить день так же спокойно, как он проспал ночь, не получилось бы, не выдержали бы нервы. К счастью, было много работы: пусть младшие знали, что делать с «Учителем», и помощь Лини им пришлась бы скорее некстати, оставались и другие дела. Лини слушал, что говорят на улице и в заведениях: никакого ажиотажа вокруг пожара в порту не было, только раз с ним заговорили о том, что ночью загорелся и почти сразу же был потушен какой-то склад. Здесь нашли повод осудить «этих беспечных молодых торговцев»: никто не соблюдает технику безопасности, будто бы люди совсем не дорожат товаром; в последние времена живём. Лини послушал, сочувственно цокнул языком, снял шляпу и удалился.

Он не спешил искать вчерашнего Снежевича: давал возможность самому обдумать, что он хочет делать дальше. Пока что, здесь, в чужой стране, у Лини даже вместе с Линетт и Фремине не было перед ним никаких преимуществ: захоти их внезапный союзник тихо исчезнуть, он мог бы. Учитывая его талант к маскировке, мог бы при этом даже никого больше не убить. И нужно было дать ему такую возможность независимо от собственных соображений и подспудного стремления отплатить за помощь помощью.

Этому человеку нужна была, наверное, его помощь, но это было тогда — когда над ними обоими довлела фигура «Учителя». Сейчас же он мог выбрать что угодно: уплыть с первым кораблем, начать новую жизнь, и пусть сделает это, если решит.

Но, кажется, пока не решил.

Лини совсем не знал его, не верил до конца в его искренность и всё-таки совсем не удивился, когда, невзначай присев у ворот поправить пряжку на туфле, нащупал в щели бумажный треугольник.

*
Ровно за сто шагов до условленного места Лини увидел светлое пятно на досках и зашагал слышнее, и между ящиками мгновенно выросла тень.

— А если бы это был не я? — беззаботно осведомился он, тоже вырастая из темноты. И улыбнулся — не нарочно — обыкновенной своей улыбкой, почти той же, какой улыбался Мейгуй. Такая улыбка спасала его собственные нервы и часто нервы окружающих, но вот Фремине ей не верил, а Линетт так вообще обижалась. Стоило надеяться, что этот товарищ менее разборчив.

Он не спешил заговаривать о делах и вообще предпочел бы не обсуждать сейчас в подробностях события прошлой ночи. Вместо этого вальяжно уселся на край ящика (тот опасно сдвинулся с места, и пришлось пересаживаться — не менее вальяжно) и спросил, блюдя безупречную ровность голоса:

— Ты сколько уже не спишь?

Отредактировано Lyney (2026-01-18 21:00:32)

У журналистов о таких, как Лини, есть любимая фразочка счастливый дар — счастливый дар не чувствовать неловкости, так о нем, кажется, написали однажды. «Я почти оскорблен», — говорил он всем, веселясь и размахивая газетой, — «Моё бесстыдство — плод тяжкого труда, а вовсе не дар!», — добавлял, как бы окончательно подтверждая, что наделен всеми дарами на свете.

Конечно, он говорил чистую правду. Лини вообще, положа руку на сердце, не назвал бы себя особенно одаренным. И не чувствовать что бы то ни было, будь то неловкость, зависть или страх, учился, как полнейшая бездарность, неизобретательно и механически, пока не бросил эту затею совсем — и не привык вместо этого любое чувство распознавать, побеждать и использовать в своих интересах.

Всё это действительно выходило у него блестяще, когда речь шла о делах Дома. О внешних делах, в которых доверие устанавливалось ненадолго и с оговорками, а рассчитывать можно было только на своих. Во внутренних же делах… всё было несколько сложнее, потому что во внутренних делах Лини руководствовался не интересами, а — и это во много раз тяжелее — своими представлениями о том, что правильно, и своим неизменным долгом.

А здесь, на этой странной грани, он и вовсе чувствовал себя канатоходцем. Кто из них кому был должен?

Что Лини делать со своей дурацкой нервозностью?

На вопрос собеседницы… собеседника с языка чуть не слетело готовое «как же ты за него переживаешь, я тронут», но Лини одернул себя — ни к чему такая бессмысленная и беззубая жестокость.

В гавани почти не было ветра, и хотя ночи на море не бывают душными, Лини как будто не хватало воздуха. Это можно было увидеть, только если знать его очень хорошо, но вот то, как он изменился в лице, услышав следующую фразу, заметить было уже нетрудно: улыбка слегка искривилась, брови приподняты и чуть сведены — тоже почти кукольное выражение удивления пополам с горечью, не настолько театрально-преувеличенное, чтобы рассмотреть, глядя из зала на сцену, но настолько недвусмысленное, чтобы прочесть сквозь слой грима. Вот только грима на Лини не было.

— Как я поступаю с беглецами?

Ещё одно, очередное за эти со всех сторон блестящие гастроли, напоминание о том, что Отец не всегда рядом и что всё больше, больше, больше решений Лини придется принимать самому. Что когда-то о нём будут знать такие вещи — как он когда поступает — и лучше бы определиться сейчас, но как определиться, когда он впервые в жизни смотрит в лицо беглеца?

Лини подумал о тех других, которые тоже считались дезертирами и с которыми они расправились вдвоем накануне. Он ведь уже определился — начиная с их первого разговора и до настоящего момента перевес всегда на самом-то деле был на его стороне, и, получив помощь и информацию, он мог бы распорядиться ими как угодно — и как угодно поступить с беглецом. Не без риска для себя и для плана, возможно, но считай он необходимым задержать/наказать/запереть его там же в горящем складе — он бы ровно это и сделал. Второй Снежевич несомненно понимал, как сильно подставляется, и всё-таки пришёл сюда в третий раз, всё-таки первым оставил записку.

Потому что — Лини был убеждён в этом — тоже определился.

— Суди по себе: кажется, я даю им уйти.

Сквозь кукольное удивление прорвался смешок, и Лини развёл руками:

— Но ты вот не ушёл.

«Значит, принял моё приглашение увидеть всё своими глазами?»

— Я этому рад, — он и был рад, он в действительности был рад, и не потому, что человека, настолько хорошо ориентирующегося в делах Фатуи, отпускать было опасно, но потому, что не любил, когда не удавалось выполнить обещание, — Но ты ведь не из ностальгии решился? У тебя есть на это причины. Так?

Отредактировано Lyney (2026-02-08 21:48:02)