– Если в мире есть жизнь, неизбежна за нею смерть. Даже ранний конец не безвременен никогда. Я под вечер вчера был ещё со всеми людьми, а сегодня к утру в списке душ уже неживых, – голос Ван Пинъаня, нестройный и хрипловатый, в тоскливой песне покинул храм Бронзового Воробья, вырываясь под проливной дождь. Где-то на востоке, со стороны необъятного моря как эхо старой песни пророкотал гром, отставая от яркой вспышки молнии. В сумраке вечера цвета осени, приглушенные, спрятанные за вуалью дождя и холодного ветра, словно скорбели вместе с человеком, что продолжал в одиночестве петь, поддавшись тягучей атмосфере, воцарившейся в округе. – И рассеялся дух… и куда же, куда ушёл?

Алатус, не обращая внимание на непогоду, хмуро смотрел на крышу святилища, размышляя о многом. Когда-то давно, он был единственным, кто помнил о старом разрушенном храме, заросшим мхом и поросшем травой. Бронза бошаньлу тогда покрылась темными пятнами, она тихо и незаметно зеленела с каждым годом, а крепкий камень статуи неизбежно покрывался сеткой трещин и сколов, словно бы само Время коснулось его своей эфемерной рукой. Люди, позабывшие о старых героях, о страхах и тяготах прошлых войн, совсем перестали навещать отдаленное от Гавани строение, и только разбойники, надеявшиеся поживиться хоть какой-то добычей, время от времени заходили к Бронзовому Воробью.

Сначала пропали курильницы и ритуальная посуда, полотна из парчи и льняные скатерти. Затем – бамбуковые зановеси и мало-мальски пригодные для продажи предметы. Сяо, придерживаясь принципа невмешательства в людские дела, со скорбью и отреченностью наблюдал, как из некогда пусть и отдаленного, но приличного места, храм старого друга превращался сначала в неприметную хижину, заброшенную и пустую, а затем, под действием времени и погоды – в развалину, едва способную удержать крышу на несущих колоннах.

Все, что он мог – это лишь иногда навещать это место, оставленное суетными смертными, стараясь поддерживать порядок по мере своих возможностей. Ноша Адепта была тяжела, жизненный путь далек, к тому же, он не обладал никакими секретами или тайными техниками, позволяющими воссоздавать былое или строить новое, лишь разрушать, и потому, неминуемо храм Бронзового Воробья пришел в упадок, теряя последние остатки былого величия.

Многое изменилось с тех времен. Храм отстроили заново, запах благовоний снова наполнил зал святилища, и рядом, словно боясь позабыть, поселился смертный, что каждый день возжигал ароматные бамбуковые палочки и сметал с лестницы упавшую листву. Статую починили, вернув ей былую форму, черепицу крыши выложили вновь, и, казалось, что отныне и вовек, люди более не посмеют забыть о Бронзовом Воробье.

Но Сяо не верил этому.

– Ни удач, ни потерь я не стану отныне знать. И где правда, где ложь, как теперь смогу ощутить? – пел бы Ван Пинъань столь свободно и плавно, если бы знал, что его слушал сам Охотник на Демонов? Осмелился бы с тоской выводить длинные ноты, оплакивая несуществующее для себя былое, глядя на того, кто был свидетелем старых трагедий и расставаний? Демон коротко фыркнул собственным мыслям, качая головой. Познать сердце людей – все равно, что пытаться поймать ветер руками, лишь потеряешь время и силы, а они нужды были Защитнику для куда более важных и серьезных дел, особенно сейчас, – Через тысячу лет, через десять тысяч годов, память чья сохранит нашу славу и наш позор?

Он не стал дослушивать песнь. Гонимый тоской, Сяо отвернулся и отправился к водопаду, туда, где шум воды был сильнее и громче, лишь бы заглушить голос смертного, лишь бы сбежать от воспоминаний, все еще ярких, не поблёкших подобно драгоценному нефриту, добытому из самых глубоких недр гор Ли Юэ. Но отчего он не мог сбежать, так это от шепота кармы, въевшейся в плоть и кости. Уставший, измотанный ситуацией, что царила ныне на землях Страны Камня, якса стал замечать, что кармический долг становился сильнее, ощутимо давя на плечи демона, словно бы выкладывая на нем все горы и земли, на которых стояла Гавань.

Это ли чувствовал Господин, когда правил своими владениями?

Но демон не успел обдумать всю глубину и обширность долга, что так долго и неотступно выполнял Моракс, следуя своим принципам и Контрактам, заключенным с Адептами и людьми, как услышал над собой то, что заставило его остановиться, чувствуя, как собственное сердце испуганно бьется птицей в груди, утопая в болезненной тоске. Тихий шепот, подобный проявлению кармы, скрытый в шуме воды и небесном грохоте, голос того, чье истинное имя уже позабылось среди людей, затерялось и вытерлось, подобно стертым каменным ступеням к чертогам Заоблачного предела, позвал яксу как доброго друга, то ли пеняя тому забывчивость, то ли укоряя в невнимательности:

– Алатус, сюда! – Сяо вздрогнул, резко подняв голову, пытаясь глазами отыскать источник голоса. Дождь заливал глаза, мешая и путая, демон успел уловить лишь мелькнувший рукав одежд, такой знакомый и вместе с тем нереальный. Нырнув в холодные потоки ветра, в ту же секунду появляясь там, где, казалось, должен был находится тот, кто посмел обратиться к Адепту без почтения и трепета, демон не увидел ничего, кроме камней и бурного потока вод, срывавшихся вниз.

Глупое сердце замерло, смешивая отчаянье и облегчение, приводя в смятение дух и разум. Томительное мгновение, другое, и злой сам на себя Сяо уже собирается снова облачиться в ветра, покинув это место, как слышит легкий смех, словно бы кто-то, играя в прятки, не способен сдержать собственного триумфа от близкой победы.

Он знал этот голос. Знал и помнил, дорожил каждым воспоминанием, силясь не потерять, не позабыть в череде бесконечных дней, что подобно мазкам черной туши, неизбежно закрашивали пустотой память Адепта, жившего дольше, чем можно было вообразить смертному. Слишком измотанный, чтобы думать рационально, слишком растревоженный старой песнью и тоской, что разъедала кости сильнее пламени, сильнее морской соли и земной тверди.

– Ну же, Алатус, – снова наверх, снова в шуме и сумраке чей-то силуэт растворился в тумане, слишком знакомый, чтобы не знать, слишком нереальный, чтобы поверить.

Еще не утратив остатки осторожности, Сяо выпускает из руки робкий поток анемо, отправляя его к хозяину ветров, цепляясь памятью за былое обещание предупредить, когда случиться что-то подобное. Ярость и страх поднимаются со дна души, и, подобно цунами, захлестывают разум.

Как такое простить?

Но наверху, среди старых колонн и горного пруда, поросшего листьями кувшинок, нет никого, кто мог бы знать Охотника на Демонов. Ни призраков прошлого, ни знакомых лиц, ни даже самого опального божества, некогда покинувшего эти земли. Только цветок, словно светящийся в сумраке вечера, раскрывающий нежные лепестки в пику прохладной погоде осени, словно бы отрицая реальность вокруг.

Копье в руке лежит привычно, но кажется слишком тяжелым и неподъемным. Сяо замер перед цветком, внимательно слушая окружение, и ничего, кроме дождя и журчания вод, завывание ветра и шелеста зелени не слышит, не понимая что чувствует, будто бы разум и сердце разделились надвое и покинули тело. Пальцы руки холодеют, слегка подрагивая, но демон ни чувствует ни тепла, ни холода, сосредоточенный, ожидающий атаки от противника.

Но даже так, он все равно не услышал шагов позади себя, лишь короткий смешок, заставивший резко обернуться. Легкий толчок – и Сяо падает спиною вперед прямо в нежные лепестки цветка, пытаясь ухватиться за знакомую руку.

– Хе-хе, попался, младший, – мелодичный перезвон смеха и знакомый силуэт угасает в тающем сознании Алатуса. Он пытается вырваться из забытья, дотянуться до руки, до реальности, но сил не хватает даже на вздох, полный сожаления. Нефритовый Коршун с тихим звоном падает на камни прежде, чем раствориться в воздухе, не оставляя после себя и следа.

Голова кружится так, словно бы Алатус катился кувырком с самого нового и высокого пика Цинъюнь, собирая головой по пути все острые камни и кочки, падая не стремительно и завораживающе, в смертельно-опасном танце, а нелепо и неумело, будто бы и не якса вовсе, а мешок прошлогоднего урожая, по ошибке оставленного на священной горе Адептов. Не придерживай его за плечи Фанань, демон непременно бы рухнул обратно в пруд, не удержавшись на своих ногах, чем наверняка вызвал бы новую волну смеха и причитаний старших товарищей да недовольства самого себя на собственную нерасторопность.

Впрочем, избегать легких объятий Бонанас юный демон не спешит, не уверенный в собственных силах стоять прямо. Поэтому без особого энтузиазма он реагирует на легкую подначку Фуше, язвящего над тем, что Алатус вечно пропадает и прячется, предпочитая покой и тишину громогласному смеху и веселью, коим всегда полон Босациус; поэтому оставляет без внимание и то, что Инда первее него заняла удобное место на дереве, и теперь никакими правдами и неправдами не покинет удобной обзорной точки, пригретой солнечными лучами; поэтому недовольно молчит, пыхтит и позволяет усадить себя на стул старшему Мину, пропуская мимо ушей его причитания об испорченных одеждах и недовольства внешним видом демона, словно бы не среди своих оказался якса, а собрался спуститься к смертным, дабы явить им могущество и величие Господина, отчего и наряд должен быть соответствующим.

И все же, пока готовился чай, Алатус ловко ловит прохладное запястье старшей, пока та не уплыла за стол к излюбленному чаю, и боле без сладостей в речи и руках к ней будет уже не подобраться иными способами. Слегка сжимает, пальцами чувствуя освежающую прохладу тихих вод и произносит, заглядывая в светлый лик:

– Прости, сестрица Фонань, – еще никогда прежде нахальный якса, младших из генералов, вечно недовольный и злой, не был столь вежлив и приветлив в своих речах. Но отчего-то, – он и сам не знает причины, лишь чувствует доселе невиданную тоску и ярость, смешивающуюся в единый комок противоречий, – это обращение звучит на удивление искренне и правильно, будто бы годы упорного труда спокойного океана наконец принесли свои плоды, обтесав острые края изломанной гальки, сделав ее круглой и приятной на ощупь. – В следующий раз я…

В следующий раз. Слова отточенным лезвием проходятся по сердцу, заставляя вздрогнуть всем телом, задерживая дыхание от нахлынувших чувств. Яркие вспышки чужих снов, – иллюзий, кошмаров, коим нет конца, – выворачивают, выкручивают, крошат кости в пыль и забивают осколками легкие, не давая сделать и вдоха.

В следующий раз, – эхом в голове звучит собственный голос, а перед глазами картина мутной от крови воды океана, волнами накатывающего на пустынный берег с изломанными ракушками. В воздухе стоит вязкий аромат железа и соли, застывшего крика и оборванных темных нитей кармы.

В следующий раз, – а ладони чувствую жар изломанного камня и потухшей золы, они обжигаются до костей, режутся острыми гранями и рвутся, пытаясь ухватиться, удержать, сохранить хотя бы частичку былого, да только потухшее пламя обратно уже не разжечь, а расколотые скалы не собрать воедино, как ни старайся.

В следующий раз, – а яркая вспышка озаряет пространство и древний артефакт, пряча с своем молниеносном свете знакомую фигуру, укрывая от любого взгляда так надежно, что даже ветра не сразу найдут этот путь домой.

– Ах, я… – Алатусу кажется, что прошли года, декады, столетия, прежде чем он смог заново вдохнуть воздуха, смаргивая с глаз соленую воду, чувствуя невероятную тяжесть на сердце, слишком большую, чтобы облечь ее в слова или песни, выразить хотя бы намеками или жестами. Но прошел всего миг, короткий и едва ощутимый, трель зяблика, что был возмущен присутствием иных существ на террасе рядом с прудом, не закончилась, а фигуры рядом не обратились в пыль, не исчезли, лишь слегка размылись, будто бы демона окунули головой в облако утреннего тумана. – Я не… – он удивленно поднимает взгляд на ладони, замечая, как слезы, – его, не чьи-то еще, не глупая шутка Тунцюэ или внезапный дождь над головой младшего из якс, – не останавливаясь продолжают течь, будто бы отказываясь подчиняться приказам хозяина этого тела.

Алатус задохнулся от волны мучительного смущения и тоски, от злости на самого себя и слабости, отзывающейся дрожащими руками и трепетом ноющего израненного сердца. Не пристало генералу армии Рекса Ляписа быть таким слабым и уязвимым, ведь пережил многое, больше чем можно осмыслить и понять, в конце концов, он пережил ужасающие пытки прошлой Госпожи Снов и не сошел с ума! Но и собраться воедино не в силах, подобно осколкам разбитого зеркала, отчего с каждой секундой все больше и больше поддается панике, словно совершил ошибку перед самим Властелином Камня и нет возможности ее исправить. Демон смотрит на Фуше, надеясь на спасение в виде шутки, в кою обернет ситуацию сильнейший среди якс, но становиться только хуже от удивленного лица старшего товарища, словно бы тоже впервые увидевшего подобное и не знавшего, как ему быть. В последней отчаянной попытке Алатус пытается рукавом избавиться от этой проклятой воды из глаз, но делает только хуже, отчего заново высушенный рукав одеяния снова становится мокрым, и это прямо под строгим внимательным взором Мину!

Лепесток в чашке под аккуратным порывом ветра поворачивается, покачиваясь, медленно погружаясь в янтарный напиток. Минуты покоя и обещанной встречи рушатся из-за глупого демона, не способного удержать под контролем собственный страх, всю ту бушующую бурю, захлестывающую разум и сердце.

Он вздыхает, – коротко, порывом пролетающего ветра, – и, наконец, произносит так тихо, что едва можно расслышать среди журчания вод и шелеста листвы, чтобы хоть как-то внести ясность в текущую ситуацию:

– Это все из-за кошмарного сна, в котором я очутился накануне. Глупость, не боле. Скоро пройдет…