Красный фонарь под потолком давал вязкий, тусклый свет. В фотолаборатории пахло проявителем, мокрым картоном и железом. Вода тонкой струйкой стекала в раковину, капли отбивали ритм. Ив стоял у стола и медленно покачивал кювету, глядя, как из серого тумана проступает изображение.

Сначала — привычное: обгоревший берег водохранилища, проваленные фермы, прогнувшийся бетон, масляная рябь на воде. Там прошёлся странный огонь — не обычное пламя, а смесь алхимии и чего-то ещё. Камень тогда не обуглился, а как будто выели изнутри; об этом он помнил лучше всего.

На бумаге эта память собиралась в штриховую, чёрно-белую версию. Ив наклонился ближе. Между выгоревшими столбами проступил тонкий силуэт. Человеческий. В ветре. Светлая одежда, слишком белые волосы. Не пятно, не случайный пересвет — контур был цельный.

Пальцы на щипцах дёрнулись. Он заставил себя продолжить, переложил снимок в следующую ванну.

«Просто бросается в глаза», — сухо отметил про себя. — «Белое на чёрном».

На следующем кадре — другой ракурс пожарища, другая линия горизонта. И снова, чуть в стороне, тот же белый силуэт. Ив не видел лица, не различал деталей, но был уверен: это один и тот же человек. Неприятная, чужая уверенность.

Кадр за кадром, раз в десяток снимков силуэт возвращался: ближе, дальше, почти теряясь в дыму или наоборот вырастая на переднем плане. Одни и те же белые волосы, тот же общий рисунок фигуры. Лица в его голове не задерживались никогда, но здесь запомнилась именно фигура — и странное чувство, что он её узнаёт.

Вода в раковине стихла. Он перекрыл кран, развесил плёнки, оставил кюветы как есть. Руки вытер о старое полотенце. В кармане глухо стукнулись металлические кассеты.

Белый силуэт, прошитый через плёнку, не хотел выветриваться из головы.

⁂

Утро было блеклым. Сквозь ровный слой облаков свет ложился одинаковым серым, холмы и дорога к раскопкам сливались в один тон. Тропа тянулась между буграми, заросшими сухой травой; из травы торчали ржавые трубы и обломки каркасов — остатки старых установок.

Ив шёл быстро, почти бегом. Кейc прижимал к груди, металлические рёбра впивались в пальцы. Внутри — негативы, записи, несколько образцов. Под сапогами хрустела крошка, ветер цеплялся за плащ. Пахло сырой землёй и давним дымом.

Он опаздывал к раскопкам старых лабораторий. Обычно мысль о работе успокаивала: чужие ошибки под слоем грунта. Сегодня — нет. Ночные снимки с белым силуэтом давили на затылок, будто он снова стоял под красным фонарём.

Он поднял взгляд на холм — просто прикинуть, сколько осталось. И застыл.

На гребне стояла фигура. На фоне неба — чёткий силуэт человека. Ветер шевелил полы светлой одежды, белые волосы были заметны даже на расстоянии. Всё слишком узнаваемо. Как на тех кадрах, только без зёрен эмульсии.

Первая мысль — что зрение играет с ним, накладывая плёнку на реальность. Вторая — что он сам накручивает себя. Третья пришла коротко и тяжело:

Он узнаёт его.

И — по лицу.

Даже с этой дистанции черты не расплывались, не съезжались в привычную, безликую кашу. Лоб, линия бровей, скулы, рот — всё держалось в фокусе сразу, единым, цельным образом. Как будто кто-то много раз показывал ему этот портрет и заставлял в сотый раз всматриваться, пока контуры не въелись под кожу. Мозг по инерции пытался замылить картинку, размыть лишнее, сбросить детали, но ничего не выходило: лицо оставалось чётким, слишком чётким, и от этого в висках закололо.

Слишком много информации. Слишком непривычно, болезненно правильно.

Пальцы сильнее вцепились в кейс. Металл отозвался тупой болью. Ив понял, что стоит посреди дороги и слишком долго смотрит вверх.

Тело двинулось раньше, чем мысль. Он пошёл в гору быстрым шагом, сорвался на неровный бег. Тропа норовила увести в сторону, плащ цеплялся за сухие стебли. Ветер бил в грудь, сердце грохотало в висках. Лёгкие сжались, воздух стал тяжёлым, но он не сбавлял темп.

Кейс служил щитом и якорем сразу. В голове крутились обрывки фраз — «Вы были у водохранилища», «Почему вы в кадре» — и все звучали чужими. Даже если он решился бы сказать, язык вряд ли послушался бы.

Подъём закончился. Земля под ногами выровнялась. До мужчины оставалось несколько шагов. Ветер здесь был резче, хлестал по лицу. Ив резко остановился; сапоги чуть проскользили по осыпи.

Теперь он видел его ближе. Белые волосы, действительно белые, а не выгоревшие в химии. Черты лица — такие же, как секунду назад издалека, только резче, будто кто-то подкрутил резкость до предела: взгляд, линия рта, мелкие складки кожи. И то, что они не расползались в ничто, было самым страшным. Не пятно, не ошибка. Живой человек, которого его восприятие упорно отказывалось размыть.

Серебристый взгляд распахнулся шире. Голова будто наливалась свинцом; к привычной пустоте, где обычно не задерживались лица, примешивалась навязчивая, тяжёлая чёткость. Память уже пыталась закрепить то, что видела, сохранить, не дать ускользнуть — и от этого внутри рвало на части.

Горло сжалось. Он ощутил, как напряглась шея, как в плечах поднимается ненужная готовность — к окрику, к удару, к чему угодно, лишь бы отвлечь.

— Вы… — выдохнул Ив хрипло.

Продолжения не нашлось. Он стоял почти вплотную, прижимая кейс к груди до боли, и молча смотрел на незнакомца, чьё лицо — впервые в жизни — удерживалось в его голове так ясно, что это казалось ошибкой.

Прикосновение оказалось почти невесомым, но Ива всё равно дёрнуло — так, будто в лоб ударила вспышка магния. На коже под чужим пальцем холод резко вспыхнул и тут же схлопнулся, как засвеченный кадр. Прозрачный лотос он толком даже не разглядел: пятно света — и пусто, будто ничего и не было. Только странный послевкусовый звон в голове.

«Измученный цветок».

Слово задело, хотя он не сразу понял — чем именно. Ив машинально втянул голову в плечи, как от яркого света, и уставился сперва в землю, потом — выше, на того, кто стоял перед ним. Лицо не расползалось, не съезжалось в привычную кашу. Черты держались вместе — и от этого в затылке неприятно ныло, будто мозг не успевал за собственным восприятием.

Протянутая к нему ладонь заставила его на секунду сбиться с дыхания. Открытая, спокойная — обычная человеческая рука. Слишком близко.

— …Вы… — голос прозвучал хрипло, будто чужой. — Вы настоящий…?

Вопрос сорвался сам, нелепый, детский. Но другого у него не оказалось. Он уже видел этого человека — на плёнке, на обгоревшем берегу, в чужой катастрофе. Там силуэт белого мужчины казался браком проявки. Здесь — наоборот: всё было слишком резким.

Вопрос настиг его чуть позже, как запоздалый удар. О ком он тщетно вспоминает прежде, чем уснёт.

Слова легли странно точно. «Тщетно вспоминаешь» отозвалось внутри резче, чем «о ком». Ив слегка дёрнул щекой, будто от вкуса горького лекарства, и на мгновение отвёл взгляд к краю холма, туда, где дорога ломалась и уходила в низину. Он мог бы промолчать. Мог отрезать что-то сухое, формальное, послать вопрос туда же, куда обычно отправлял интерес незнакомых людей. Но лицо перед ним, упрямо остающееся цельным, как-то подломило привычный автоматизм.

Свободная рука дёрнулась, пальцы поднялись на полпути — не к чужой ладони, просто в воздух, будто для жеста, который он так и не довёл до конца.

— Почему… вы… спрашиваете? — слова выходили медленно, с усилием, будто их приходилось выжимать из лёгких. — Вы… вы же… ничего не…

Он осёкся. Сказать «не знаете» казалось смешным. Человек, который одним касанием выжёг над бровью призрачный цветок, явно видел слишком много. По-своему.

— Я… — он споткнулся о первое слово, но заставил себя договорить, — я уже давно… ни о ком не пытаюсь вспоминать перед сном.

Фраза вышла короткой и голой, без смягчающих деталей. Плечи чуть опали, как будто он признал нечто незначительное, не стоящее обсуждения.

— Бесполезно, — добавил он после короткой паузы, глухо, почти шёпотом.

Это «бесполезно» было ближе всего к признанию, на которое он обычно не шёл. От того, насколько легко оно сорвалось сейчас, внутри стало не по себе. Слишком честно, слишком прямолинейно для человека, который привык прятаться за техническими терминами и выдержкой.

Ив снова поднял взгляд на чужое лицо — осторожно, почти испытывающе, проверяя, не рассыплется ли оно на глазах, как это обычно бывало. Черты всё так же оставались на месте, и от этого напряжение в шее только усилилось. Свободная ладонь продолжала висеть в воздухе между ними, не дотягиваясь ни до предложенной руки, ни до безопасного кармана, будто сам он ещё не решил, что делать дальше — оттолкнуть, принять, попросить, уйти.

Серебристые глаза на миг задержались в чужом взгляде, вопросом отдавая то, что он не сумел сформулировать словами.

Фраза про лицо, «созданное резцом», зацепила его сильнее, чем всё остальное. Выбор, который ему озвучили, прошёл где-то мимо, как шум на заднем плане. Родители, друзья, любимый — слова отстучали по вискам сухими ударами и утонули. А вот то, что этот человек называл своё лицо случайной помехой в его памяти, застряло.

Он поймал себя на том, что не моргает. Что снова, как в первый миг, изучает каждую линию — лоб, скулы, угол рта, золотые глаза. Лицо не разваливалось. Не мазалось. Не пыталось сбежать в кашу. Даже когда он дважды резко моргнул и намеренно отвёл взгляд в сторону, к траве, к сломанной трубе у подножия холма, — стоило вернуться, всё оставалось на месте, чётким, как выведенное иглой по стеклу.

По скуле прошла тёмная, витая строчка, будто чернила поползли по фарфору, прячась под ворот одежды. Он не понял, что смотрит — знак, шрам, артефакт, — но сам факт движения по коже только добавил ощущение, что перед ним не кадр, а живое, сложное, не укладывающееся ни в одну знакомую формулу явление.

Он сделал шаг вперёд почти незаметно для самого себя. Потом ещё один. Расстояние съехалось до такой близости, которая в норме заставила бы его отшатнуться первым. Сейчас — нет. Теперь то, что считалось чужими границами, выглядело всего лишь помехой для резкости.

Свободная рука опустилась и всё-таки нашла цель: не пальцы, не ладонь, а запястье. Ив коснулся его с сухой, профессиональной осторожностью, как берут пробирку, — но удержал, не отдёрнул. Ему нужно было, чтобы чужая рука не сместилась ни на сантиметр, чтобы картинка не распалась.

— Вы… — голос всё ещё шёл с хрипом, но слова теперь цеплялись друг за друга быстрее, чем он привык. — Вы сказали… ваше лицо. Случайно.

Он чуть склонил голову, ловя мимику, тени, мелкую складку кожи возле глаза, как ловят отражение в линзе. Серебристый взгляд дрожал на грани болезненного интереса.

— Я помню его, — произнёс он глухо, будто через зубы. — Уже. Целиком.

Констатация вышла не жалобой, а сухим выводом. Ив до боли сжал кейс другой рукой, чувствуя, как скрипит металл.

— Так… не бывает, — тихо добавил он. — Со мной.

Выбор, о котором говорил бог, так и не лёг в отдельную кнопку в голове: нажать — не нажать. Слишком много слоёв чужой логики, чужой вины, каких-то праздников, садов и гармонии. Всё, что он слышал и что цепляло, сводилось к одному: этот человек мог вмешиваться в память. Своим присутствием, прикосновением, словами — не важно, как.

— Вы можете… дать… другие лица, — он с трудом повторил, по-своему устраивая предложение по полочкам. — Значит, можете… залезть внутрь. Поменять. Перепечатать.

Язык сам нашёл нужное слово.

— Как.

Он почти не оставил в нём вопросительной интонации. Ближе к требованию. Ближе к болезненной жадности, которую сам от себя не ожидал.

— Сейчас, — выдохнул Ив. — Что вы сделали… уже?

Пальцы на чужом запястье невольно сжались сильнее. Он всё ещё говорил тихо, глохнущим голосом человека, привыкшего жить шёпотом, но частота, с которой рвались реплики, выдавала: внутри что-то давно сорвалось с тормозов.

— Я… смотрю. На вас. И не теряю, — каждое слово он будто проверял на прочность, — ни одной линии. Ни одной черты. Это… не ложится. Не влазит.

Он коротко мотнул головой, как от слишком резкого света.

— Это вы сделали? — вопрос вышел почти одновременно с предыдущим, и он не стал их разводить. — Или… так надо, чтобы… потом заменить?

Воздух между ними был плотным, пах химией, металлом и тем самым осенним холодом, который уже вошёл под кожу. Ив не пытался отступить. Напротив, чуть подтянул чужое запястье ближе, так, чтобы золотые глаза оказались ещё на пол-шага ниже, в зоне, где его взгляд привык фиксировать деталь, а не массу. Любой преподаватель этики сказал бы, что это неприлично. Любой знакомый — что он свихнулся.

Ему было всё равно.

— Если вы… можете ставить туда… кого угодно, — сказал он тихо, почти ровно, — это значит… метод есть. Закономерность. Не только… чудо.

Слово «любимый» всплыло в памяти, как пузырь в отстойнике: поздно, липко, с неприятным хлопком. Лицо, которое он не мог собрать ни по частям, ни целиком, вдруг ощутимо потянуло за грудную клетку. Он рефлекторно стиснул зубы и проглотил это движение. Слишком много, слишком рано. Он наконец позволил своей руке с кейсом чуть опуститься. Кейс стукнул по его бедру, вколотив в тело ещё один тугой импульс.

— Раз вы… и так… уже здесь, — слова давались всё хуже, порциями, как воздух после забега, — покажите. На мне. Как вы это делаете.

Он не уточнил, кого просит вернуть, кого переписать, что именно готов отдать взамен. Не сказал ни «хочу», ни «надо», ни «прошу».

Имя, сказанное так просто, едва не соскользнуло мимо. Сорэн, некто... Памяти. Ни в детских судебных сказках Фонтэйна, где герои шепотом произносили лишь имя Фокалор; ни в пересудах в коридорах НИИ; ни в пугающих и страстных пустынных сказках Муяссара; ни в чайных Лиюэ, где под гул фарфора поминали Моракса и адептов, такого имени он не слышал. Одно это уже делало ситуацию слишком крупной, чтобы голова легко её приняла.

Крупное, божественное — а застревало у него вовсе не на этом. Гораздо ближе и ощутимее было другое: лицо напротив продолжало держаться в фокусе. Не расплывалось, не растворялось в пустоте, не превращалось в мешанину деталей, как это происходило с чужими чертами всегда. Каждое моргание будто вдавливало изображение глубже, не наоборот. Голова ныла — странной, глухой болью перенапряжённой памяти.

Он слушал про сосуд без дна и колодец с короткой цепью, и в этом было что-то обидно точное. Про «я не могу объяснить» — наоборот, слишком размытое. Нельзя объяснить, но можно повторить; нельзя разобрать механизм, но можно запускать его снова и снова. Для него это звучало не как вера, а как вызов. Если что-то вмешивается в память, значит, оно взаимодействует с материей. Значит, его можно поймать. Измерить. Зафиксировать.

Серебристый взгляд скользнул вниз по протянутой ладони, потом снова вверх, к золотым глазам. Боги, которых он знал по чужим словам, всегда были где-то очень далеко — на фасадах зданий, в монетах, в приговорах. Это... нечто... некто стоял на расстоянии вытянутой руки, и его черты продолжали быть реальными, слишком реальными.

Нормальный человек, наверное, спросил бы о саде, о судьбах, о ценe. Ив поймал себя на том, что ни один из этих вопросов не всплыл. Вместо них в голове уже складывалась картинка красного фонаря, ровного света ламп, рядов объективов, кювет и чистых рулонов плёнки. Если это чудо существует, если он позволит ему пройти сквозь себя, — он хотел, чтобы хоть один его прибор это увидел. Чтобы потом, когда память в очередной раз его подведёт, у него остались кадры.

Он чуть переменил хватку, отпуская запястье, и сжал уже только кейс, чувствуя привычную, успокаивающую тяжесть металла. Горло на секунду пересохло; говорить пришлось почти силой, привычная рваность фраз сгладилась чистым усилием.

— В моей лаборатории, — тихо сказал он, глядя прямо, будто в видоискатель. — Сделайте это там.

Он не уточнил, что именно — «это». Смысл и так густо висел между ними. Красный свет, гул пневмуссии, стекло, каждый датчик, который он мог включить, — всё уже выстроилось в голове чётким планом. Ив только чуть дёрнул подбородком в сторону города, обозначая направление, но сам с места не сдвинулся: стоял всё так же близко, с прибором в руках и с ликом Памяти в фокусе, словно проверяя, двинется ли Память за ним под его лампы.