У тех, кто был похоронен здесь, не было надгробий. В лучшем случае над ними сажали розы: так потом малыши называли розовые кусты по именам, повторяя за старшими и понятия не имея, что это может значит. До поры, конечно.
У той, от которой не осталось даже тела, надгробие было. Вот оно: внушительная каменная плита с не менее внушительной надписью, их преподаватель изящной словесности гордился бы, несомненно.
Розы больше не существовали, навсегда стертые вспышкой алого пламени, но кости лежали в земле, а тени бродили за ней по пятам. Вон там был парк, а это озерцо когда-то было декоративным прудом с золотыми рыбками и мраморным бортиком: они любили спорить, есть ли какой-то смысл в узоре мозаики. Теперь мозаика рассыпалась разноцветными каменными кубиками, изредка заметными в земле у берега, и год за годом все больше скрывалась под травой: чуть раньше, когда они лежали почти на поверхности, Арлекино без труда собрала горсть - в подарок. Хоть кого-то остатки ее жизни сделали счастливым. Теперь пришлось повозиться чуть дольше.

Сенешали переглянулись и отступили, исчезая за каменными обломками — подальше, Четвертой Предвестнице не требовалось сопровождение, и не в первый раз она бродила здесь одна. Все привыкли, и агенты с этого опорного пункта, и дозорные внизу, у водопада. Привычно подбирались, в лагерях царила идеальная дисциплина в эти часы, но при это все делали вид, что существуют как бы сами по себе, и Слуга среди них не ходит, а за ней не двигается кто-то из дежурных, в любой момент готовы принять приказ.
Четвертая стояла неподвижно, склонив голову, потом пошла к пруду, где, игнорируемая столь же старательно, некая особа растирала краски у мольберта.

– Сестренка Перри! Ты принесла?
Арлекино опустилась на корточки, чтобы ссыпать каменные кубики в смешную лапку, похожую на снежнинскую варежку:
– Вот, держи. Из этого получится тот самый синий, с золотыми искрами. А из этого - зеленый. Но я не знаю, смешиваются ли они.
– Смешиваются, конечно, - мелюзина задрала нос, – вот увидишь! Как хорошо! Краски из камней не меняют цвет и не становятся тусклыми, так что это будет очень красивая картина. Я ее тебе подарю. хочешь посидеть со мной, пока я рисую?
– Хочу.
Она лениво поменяла позу, опускаясь на сохнущую траву там, где стояла: на небольшом пригорке ветер трепал волосы, но больше ничем не мешал. Арлекино смотрела, как Мамер растирает в ступке каменные кубики: лазурит и малахит, потом что-то карминово-красное, потом из этого странным образом возникают чернота и поблескивающий золотом пурпур, что ложатся на холст на первый взгляд бесформенными пятнами.
– На этот раз мне почти не нужен зеленый, - объясняла мелюзина, довольная тем, что есть, с кем поговорить о своем искусстве, – я хочу нарисовать этот дом!
И указывала лапкой в сторону развалин.
– Там очень много красного, но он как будто черный…
Фарфоровая чашка звякнула о блюдце. Адьютант за спиной отступил на шаг, но только после того, как протянул салфетку.
– Выпей со мной чаю, – мягко предложила Четвертая.
Мамер засунула кисть за пушистое ухо и протянула лапки:
– Чай вкусный! С молоком?
– И сахаром. Все как ты любишь… А что зеленое на картине?
– Так вон же. Дверь.

Арлекино медленно повернулась к развалинам. Никакий двери там не было и быть не могло, от всех деревянных или стеклянных - короче, от всего, что в Доме могло гореть или разбиться, остались только пыль и пепел, уж она-то знала, она сама позаботилась об этом.
И, тем не менее, дверь была. Она стояла там под бледным осенним небом, между двумя обломками стен, издевательски яркая, будто ее действительно нарисовали малахитовой краской, будто она попала сюда прямо из детской книжки или…
Или из ее воспоминаний.
Сейчас дверь откроется, и за ней будет солнце, падающее в окна музыкального кабинета, пляшущие пылинки, кто-то играет на клавесине, и голос, зовущий ее взять лютню.
Она сейчас услышит его.
Только сделает пару шагов.
Только откроет дверь.

– Сестренка! Сестренка, стой, этот зеленый неправильный!
Ветер зашелестел в траве.

– Сома.
– Ага!
– На виноград.
– Ну да!
Перри внимательно уставилась на подругу, как будто пытаясь понять, здорова ли та. Правда была в том, что в этот момент Перри пыталась понять, здорова ли она сама, потому что голова как-то странно кружилась - от жары, что ли? Странно, вроде и не выходила на солнце сегодня. Брр. Ладно, наплевать.
Она потянула Клерви за руку ближе, внимательно осматривая виски: обычный ритуал с тех пор, как однажды, после посещения кабинета Матери, родная дочь Крукабены лепетала что-то бессвязное до самого ужина - Перри тогда прикладывала мокрую тряпку к шишке и повторяла, покачиваясь на краю постели “пожалуйста, подействуй”. Помогло. С тех пор ритуал был установлен.
– Сомы едят тухлое мясо, – сухо напомнила Перри. Никак не закончила эту мысль, высказывание так и повисло в томной тени за портьерами, будто выжидало какой-то реакции, но полное непонимание на лице Клерви ничем не сменилось: обычно это значило, что подруга затеяла какую-то “эскападу”, как выражался мсье Леклерк, и теперь вдохновенно строит из себя дурочку, чтобы развлекать себя и раздражать Перри. С тех пор, как она поняла, как это раздражение опознать, у Перуэр не было спокойного дня.
Она выпрямилась, вдыхая запах паркетной мастики и винограда, потом неуловимо развернулась, прижимая Клерви к стене.
– Никаких. Идиотских. Выходок. Ты с прошлого раза не зажила.
– Ой, ну перестань, – Клерви захихикала, – щекотно! Все зажило, видишь, я даже не хромаю. А ты все бубнила, что я сломала ногу, и что, и где?
– …Ногу?..

Она моргнула. Мир слегка покачнулся. У, гадская жара, мерзкое солнце.
Но перед глазами почему-то стояли эти рубцы - длинные, короткие, пересекающиеся рубцы от… что это? Тонкая палка? Розга? Указка? - месиво синяков, просто следов, рассеченной кожи, там больше, там меньше, края расходятся и внутри влажно поблескивает красным, вода стекает по ним, по пальцам, с сухим щелчком капли падают на черно-белую плитку.
Рука не дрожит, когда промокает кровь с лопнувшей губы. Но ощущается так, будто да.

– А ну повернись.
– Что ты де… эй!
– Извини.
Пауза.
– Мне показалось, что там... как в прошлый раз.
– Это когда “пни меня”?
– А… да.

Хотя там другое было. Мишень. Была мишень, да? Ей еще пришлось отнимать у Луи нож, потому что он уже целился, и Перри обещала ему серьезный разговор ночью, но вечером они играли в марель, и…
Она высунулась в полуоткрытое окно: полуденная жара ударила в лицо вместе со звоном клинков и азартными оскорблениями, которыми Луи и Реми осыпали друг друга, совершенно целые и очень злые друг на друга.
– Мне нужно…
выпить
– Воды? – Клерви присела на подоконник рядом, сделавшись серьезной, – скажи, что ты не сидела в саду с учебником. Давай отпросим тебя с уроков? скажем, что ты…
– Нет!
– Ты чего кричишь?

Мир покачнулся снова. Болеть нельзя. Нельзя болеть. Нельзя грустить. Нельзя пропускать уроки. Ни в коем случае. Иначе…

– Мсье такой милый, он тебе все разрешает. Давай, иди сюда, в тень, я тебе воды принесу. Потом пойдем на реку, да?

Отредактировано Arlecchino (2025-12-04 22:23:15)

Перри покачала воду в стакане, держа его в ладонях, как держат чашки с горячим чаем, чтобы согреться. Шум… Нет, не шум, а только его предвкушение - так вот оно нарастало, будто кто-то медленно подкручивал струну: еще, еще, и еще немного, не слушая, как потрескивает дека и как на колках застывает напряженное эхо звона. Сейчас она лопнет. Вот-вот.
Она точно знала, что бывает, когда лопается струна. Мать нечасто так оставляла их, и не всегда намеренно, но это выливалось в “шалости”, которые Крукабена всегда поощряла. Потом кровь замывали, розовых кустов прибавлялось, а если приходилось искать новых Мсье или Мадам, то виновник получал особое пирожное. Очень красивое. Перри помнила, что на вкус оно на самом деле довольно посредственное, однако важен был символ. Ну, и немного - съедобные блестки на креме.
Сейчас ей не хотелось участвовать. К тому же, сом там или нет, но мысль о ленивом купании в прохладной воде и виноградной кисти в руках Клерви была весьма привлекательна.
– Пойдем скорее, – сказала она, – пока не началось. Иначе придется пробиваться, а ты опять…
она замерла, как была, с заведенной за спину рукой, глядя на подругу с обычным непроницаемым видом.
Для всех непроницаемым, кроме Клерви, потому что та знала, куда смотреть: к черноте, пожирающей руки, подкатывающей к локтям.
А панику она чувствовала и так.
Где, думала Перуэр. Где. Где нож? Где струна? ГДЕ ЭТО ВСЕ?!
Но самое страшное даже не то, что они исчезли, а то, почему они это сделали, как это случилось? То есть, стоит предположить, что не только кто-то стал настолько искусным, чтобы украсть что-то без ее ведома, но и рискнул это сделать, а значит… был какой-то план.
Перри моргнула.
Молча допила воду и разбила стакан об подоконник, аккуратно выбирая пару длинных острых осколков.
– А теперь точно пойдем. Быстрее, ну.

Жара плыла в воздухе, как огромная медуза в толще воды, слегка дрожа и почти не шевелясь, обвивала всех своими щупальцами, а все и делали вид, будто побеждены, но струна уже трещала и гудела. Часы отсчитывали секунды до звонка.
Потом двери откроются.
В холле Перри подхватила чью-то трость из подставки для зонтиков. Проверила. Хорошая трость, но бутафорская: клинка в ней не было. Фу, что за позорище?
– Куда, – она дернула за руку Клерви, направляющуюся к главному входу, – что с тобой сегодня?
И закинула ее на подоконник перед тем, как перемахнуть самой, приземляясь в саду, прямо за кустом глицинии.
Было все еще тихо.
Перуэр оглянулась, махнула рукой - вон туда, там, за каменной кладкой, у декоративной колонны был лаз, который они прорыли сами, чтобы выбираться наружу к водопаду.
– Что с тобой происходит, – возмущалась она так же ровно, как обычно, – где твое оружие? Почему ты без всего? Мы с тобой говорили об этом. Это не поможет. Прекрати.
Перри откатила камень от “тайного хода” чуть резче, чем всегда, это был ее способ пинать вещи.
– Если тебе хочется умереть, делай это иначе. Потому что… потому что мне не хочется. Но из-за тебя придется.