Рывок прожёг плечо — короткая горячая полоска, как от раскалённой проволоки. Камень ударил в колено тупо, без звука; воздух выскочил из груди и забыл вернуться. Мир сузился: перила, тёмная вода, радужная плёнка, чайка над мостом. Ив не заорал и не шагнул следом. Он стоял, как вбитый штифт, считающий шорохи вместо цифр: насос кашлянул — раз, капля соскользнула с ржавчины — два, чьи-то лёгкие шаги разлохматили туман — три, четыре, пять.
Пальцы дёрнулись к ремню по привычке — проверить, где он, как идёт нагрузка, на какой дырке пряжка. Мгновение — и всё снова по местам, насколько это вообще возможно. Ткань накидки он сложил вдвое, аккуратно, как лист фотобумаги, и спрятал под локоть. В горле стояла ржавая стружка. Он отвёл взгляд в воду: там всегда легче. Перила делили отражение правильно, коробка от пирожных крутилась на струе, будто ничего не случилось.
Он ещё постоял, дождавшись внутри себя привычного «ровно». Ничего не поднимал, никого не искал глазами — взгляд шёл мимо лиц, по приметам. Шаг — без спешки, другой — по шершавой плите. Он пошёл домой, считывая дорожку не мыслью, а телом: знакомый скол у водостока, железная скоба на уровне запястья, запах мокрой смолы у лавки с канатами. Ноги знали дорогу без вопросов.
Дом встретил сухим теплом и прямыми углами, в которых звук был слышнее, чем на улице. В прихожей пахло камфорой и машинным маслом; на столе лежали щипцы и штангенциркуль — как всегда, в идеальном параде. Отец поднял голову сразу — взгляд ровный, тяжёлый, как отвес. Губы сжались в тонкую линию.
— Где ты был? — спросил он без разгону, голосом, от которого дрожат стеклянные банки в шкафу. — У каналов? С этим аппаратом? Я же говорил: туда не ходить. Это имущество Института. Ты отвечаешь за него.
Ив повёл плечом — не оправдываясь, просто ставя ремень ровно. Воздух по-прежнему был колючим, слова — как гайки, не подходящие к резьбе. Он кивнул. Он всегда кивал, когда не получалось сказать.
— Нельзя шататься в таких местах, — продолжил отец. — Никаких «самостоятельно». Понял?
Слово «понял» подвисло в воздухе, как лампа под потолком, качнувшаяся от сквозняка. Мать вышла из кухни легко, её шаг не звенел о кафель; полотенце в руках пахло мёдом. Она посмотрела на Ива — не в лицо, а чуть ниже, туда, где ремень вошёл в плечо, и погладила его по волосам одним движением, как разглаживают мятую бумагу.
— Он ребёнок, — сказала она тихо, но твёрдо. — Дети всегда ищут приключения. Это нормально.
Отец кашлянул и отвёл взгляд, подбирая правильное слово, как правильный диаметр.
— Пусть ищет, — произнёс он наконец, сухо. — Но не около шлюзов. И не один. И не с аппаратурой. Ясно?
Ив опять кивнул. Слова всё равно ничего не меняли внутри — порядок меняли вещи. Он снял ремень, положил его на стол, аккуратно свёл пряжку, проверил, чтоб не перекрутился. Ночь пахла растворами, но он к проявочной даже не подошёл: руки лежали вдоль тела, как линейки. Внутри стояла пустота — не как дырка, как тёмная ванночка до заливки химией.
Утро вышло бледным и холодным. Туман снова сел на воду и тротуары, как пепел. Школа выплюнула толпу; голоса пошли ручьями, обогнули каменные углы, исчезли. Ив ушёл в сторону окраины — без объяснений, как шестерня катится к своему пазу. Камеру он оставил дома; плечо всё равно болело — фантомная тяжесть держала ровно. В кармане шуршал маленький мешочек с солью — таймер без дела, но он успокаивал.
Он брёл по округе, будто потерял линию и теперь искал её заново. Останавливался там, где вчера был ритм: у решётки, где вода шепчет в щели; у тумбы, где шершавый скол похож на карту; у лестницы, где скользкий след уходит вниз, в тень. Он не смотрел в лица — он слушал камни. Сметал взглядом мелочь: обрывок синей нитки на шве перил; круглый отпечаток в грязи, едва живой после ночного дождя; вдавленная в щель ворсинка, которая могла быть чем угодно — шерстью, тряпичной пылью, волоском.
Он как будто сверял показания: запахи, звуки, линии — всё должно сойтись, если долго смотреть. Иногда он приседал и проводил ногтем по трещине, будто проверял, не сдвинулась ли геометрия мира. Капли на поручне выстроились в новой последовательности — счёт шёл плохо, но шёл. Тёплый отсвет на воде вспыхнул и погас — как вчера. От этого стало легче дышать.
Он обходил мостовую малыми рывками: шаг — пауза — взгляд. Если из-под моста выползал звук насоса, он застывал, прислушиваясь — не к насосу, к совпадению. Ему нужно было «совпало». Он искал его, как находят потерянную пуговицу по пятну блеска. На углу валялась спичка, мокрая и бесполезная — он её не тронул. У железной скобы в камне притаился крошечный светлый песок — возможно, соль от чужой ладони — он задержал на нём взгляд дольше, чем на чём-либо ещё.
Мимо прошла тележка с бельём; белизна мелькнула и исчезла. Пахнуло мылом. Ив остался стоять возле лестницы, где плита испещрена царапинами и одна трещина уводит взгляд к темноте, под мост. Он медленно опустил руку, коснулся края камня, будто проверил температуру. Тень под пролётом хранила чужую тишину — не опасную, просто непроговорённую. Он сделал полшага туда, где вчера всё надломилось, и замер, ровно как до щелчка, когда держишь дыхание, чтобы кадр не поплыл.
