Флорентин медленно опустил руку на металл стены узкого коридора. Огненные блики ламп играли на его безупречной чёрной ленте сюртука, следя за его плавной фигурой. Из глухих камер долетали отрывочные фразы: кто-то громко уверял, что вода герцога превратит весь город в пучину гибели, а кто-то шёпотом пересказывал историю о механическом клапане, якобы установленном под управлением герцога. Барон вздохнул, едва заметно улыбнулся и подумал про себя: «Цель моя — неударяемый альбатрос, хоть клетка и узка»; он крепко сжал перстень и тихо двинулся вглубь крепости, чтобы проверить, насколько прочна сеть его знакомств.

Неспеша спустившись по скрипучим ступеням, барон очутился в подземных мастерских. Меж капающей воды и гулких стен несколько заключённых-механиков обсуждали внезапный сбой давления в резервуарах. Флорентин вежливо поклонился, поправил манжет сюртука и заговорил бархатным голосом:

— Messieurs, не помеха ли узнать мнение инженера высочайшего класса?

Мужчины отшатнулись, но сердца некоторые открылись: один старый ковыльник выдал, что кто-то «отвернул предохранительный клапан на ночном дежурстве». Барон кивнул, словно в знак благодарности, и скрытно отметил: этот слух позволяет проверить лояльность «герцогских» камердинеров.

⁂

На следующий коридорный обход он задержался у уборной для офицеров. За тяжёлой дверью раздавался приглушённый смех, а сквозь щель просачивались слова. Флорентин лёгким движением прижал ухо к стене; было ясно, что кто-то из прислуги передаёт содержимое писем для публичных чтений, но это не помеха — это возможность.

Вернувшись в свою тесную камеру, Флорентин достал тонкий лист пергамента. Казалось бы, стихотворное признание мадам де Бьянвиль, но на деле — инструкция для доверенного партнёра Сартье. Он подкрепил строки изысканным почерком:

«Ô ma douce étoile,
Душа моя, как беспилотный шар, в безветрии дрожит.
Твои слова — паруса, ветры страсти поднимая…
И лишь в твоих глазах стихия моя обретает суть.
— 28.VI.»

Первая буква каждой строки образовала акростих «ОдиниВсИ» — «Один из внутренних», а дата «28.VI» указывала на номер камеры информатора. Тщательно свернув свиток, барон передал его знакомому конвоирующему, который незаметно внёс письмо в общий складской набор передач.

⁂

Уже через час из мастерских пришёл донос: кузнец Кампа, известный своей болтливостью, поведал о «герцогском эксперименте» с клапаном. Барон, услышав это, умело скрывал удовлетворение: Кампа сговорчив, но ненадёжен — его слова пахнут ложью, и нужны доказательства.

Позже, отправив в мастерскую своего подмастерья, Флорентин незаметно добился «аварийного» падения давления в переносном насосе. Паника вспыхнула с новой силой: возня и крики вызвали десятки сплетен, но в это же время барон записал показания в свой секретный журнал, ментальными чернилами по воспалённому любопытству.

Когда тревога достигла апогея, Флорентин тихо распорядился отремонтировать контрольный клапан в колодце герцога. Механизм вновь заработал безупречно, и слухи сразу заводнились в обратном русле: «вода герцога безопасна, лишь чужие сети корродируют».

Чтобы укрепить свой авторитет, барон велел офицерам записать в производственный журнал «консультацию барона Флорентина» и сам «случайно» появился у насосной палаты, где позволил охране заметить себя, словно инспектирующим процесс. Этот ход словно парус, поймавший попутный ветер, окончательно развеял оставшиеся опасения.

⁂

В ту же ночь, когда крепость погрузилась в полумрак и лишь фонари мерцали среди тоннелей, Флорентин достал карманный блокнот и сделал несколько кратких заметок. Скрыв блокнот, барон прошептал себе под нос:

— Ce jeu n’est que le commencement…

Оставалось узнать, не изменилась ли масть козырей.

Отредактировано Lun Yue (2025-06-28 01:12:06)

Флорентин не спит: у стены, где пахнет холодным железом и варёным горохом, он раскладывает свои изящные мелочи — трость с потайной отвёрткой, серебряную табакерку с тончайшим зеркальцем, обрывок синей сургучной нити и монету с ровной кромкой. Движения экономны, как у капитана на ночной вахте: плечи расправлены, голос в шёпоте, улыбка тонка. Он изучает купонный штемпель, которым в столовой пробивают талоны на завтрак, и ловко подкладывает под литеру едва заметную латунную шайбу. Теперь каждый «утренний» штамп оставит микроскопический «родимый знак» — точку в сердцевине буквы. По этим точкам он завтра вычислит, чьи талоны проходили ускоренной линией: кому дозволено больше, чем остальным, кто ближе к тайным «чертежам» герцога и его закрытым коридорам.

Он присаживается к огромному самовару-паровару. На клапане свистка — крошечный «язычок» из тонкой проволоки, спрятанный в складке латунной юбки. Потянуть лёгкую капроновую ниточку — и свист сделает нужный акцент: резкий, но безопасный, дадут всплеск пара и влажного шума без перегрева. В кармане у него — монета, которой удобно быстро пригасить каприз свистка, если потребуется сыграть героем-спасителем.
— Chef-d’œuvre, — хмыкает он почти беззвучно и, поправив манжеты, исчезает в темноте коридора.

⁂

Ранним утром, когда очередь уже шуршит купонами, Флорентин появляется в столовой как образец безупречного détenu-d’élite: трость на сгиб локтя, ворот безупречно выглажен, улыбка тёплая. Он выбирает место у стойки с ложками и хлебом — наискосок от кассы, напротив самовара. Взгляд кажется рассеянным, но на самом деле он отмечает всё: у кого на поясе связка вторых ключей; кто держит плечи слишком прямо для простого работяги; кто разглядывает на стенах васильковые плакаты герцога не как испуганный заключённый, а как человек, знающий их автора.

— Messieurs, позвольте… у вас вилки лежат против лампы, а так они бликуют, — произносит он вполголоса, и, меняя местами лотки с приборами, отмеряет дистанции, углы, скорость очереди. За улыбкой — хронометр.

Его цель проста: верифицировать, кто подключён к реальным механизмам герцога, и одновременно подстелить герцогу шёлк — чтобы, если начнётся суматоха, именно герцогий порядок спас всех. Безобидный спектакль, где виноватыми окажутся усталость и железо, но не власть.

⁂

В нужный момент он берёт поднос, наклоняется за хлебом и двумя пальцами едва тянет за незримую ниточку к свистку. Паровой самовар взвизгивает, будто морской зверь — звонко, но неопасно; мгновенно густая белая завеса стелется к потолку. Шум лавиной обрушивается на столовую: кассир рефлекторно роняет штемпель, очередь замирает. С десяток голов поднимаются к стенам — туда, где сияют васильковые схемы герцога: зелёным отмечены маршруты к гермодверям. Именно этого Флорентин и добивался.

Он не делает ни шага к центру внимания — остаётся на краю, но так, чтобы его увидели. Ладонь спокойно ложится на трость, другой рукой он демонстративно указывает на плакаты:

— Господа, карты есть. Прошу сохранять décence — как раз для таких случаев.

Голос низок, ровен; он не командует — предлагает «разум». И это «разум» в пользу герцога: планы работают, люди ориентируются, паника превращается в управляемый шёпот. Чужие взгляды благодарны, а кредит доверия к плакатам — растёт.

В ту же секунду он уже перемещается к кассе: как бы между делом поднимает упавший штемпель, ладонью прочищает трещинку в деревянном ложе, возвращает на место — и видит на нескольких утренних талонах желанные микроточки от его «шайбы». Запоминает лица по приметам, не по чертам: шрам у линии роста волос, кольцо на мизинце, походка, полоска мазута на рукаве. Пальцы его, бережно возвращая штемпель, едва касаются ладони кассира, оставляя крошечный поцелуй василька — отметку для позднейшего отлова.

⁂

У самовара пар ещё играет, но уже не пугает. Флорентин поднимает монету и ловко глушит свист; жест всё так же безупречен. Он склоняет голову к сторожу у котла, мягко улыбается:

— Позвольте… с монетой так тише, monsieur. Благодарить не надо.

И, пока внимание толпы скользит к дверям, крылышко табакерки ловит отражение витрины с журналом выдачи хлеба. Одного взгляда через зеркальце достаточно, чтобы зафиксировать порядок номеров талонов, совпадающих с микроточками: он повторяет их про себя как мелодию — ритм цифр привязывается к шороху пара, к удару деревянной лопатки о бортик котла. Память капитана над океаном: никаких записей, только внутренняя карта.

Пара человек (те самые с «метками») неожиданно получают хлеб без купона: под носом у кассира лежит заранее сдвинутый батон. Он не указывает, не обвиняет — просто наблюдает, как будто мир сам демонстрирует состав команды. Он отмечает, кого из «помилованных» служба не одёрнула; кто ушёл слишком быстро; кто задержался у плакатов, проверяя зелёную линию глазами знатока.

— Благодаря эти схемам, признаюсь, я сегодня вообще решился на завтрак, — произносит он чуть громче обычного, будто кивает невидимому художнику. Его комплимент — публичный: если кто-то захочет обесценить герцога, придётся сперва сбить баронский лоск. Рискованно? Да. Но игра стоит свеч.

⁂

Когда шум окончательно стихаёт, он просит ложечку и бережно, как в машинном отсеке дирижабля, подтягивает винтик на латунной юбке клапана — так, чтобы завтра свист по умолчанию не повторился. Взгляд — тепло-ироничный, поза — лёгкая, трость — как дирижёрская палочка. Он оставляет в журнале две изящные строки «о консультации»:

— Проверил свисток. Рекомендация: кромки в порядок, сироп не лить.

Вместо подписи — миниатюрный flouron, завитушка, которую знают те, кто знает его. Формально — проявленная забота о порядке. По сути — якорь: заметит ли герцог знакомый росчерк в «производственном» томе и сложит ли его с ночным упоминанием в другом журнале.

Перед уходом он поправляет меню на доске: «чай — крепкий, как нрав у герцога». Он улыбается тихо, без злобы: строка одновременно и обороняет репутацию, и проверяет, где отзовутся уши. Если фраза «случайно» исчезнет — кто-то чистит следы. Если останется — герцогу приписан порядок, и это тоже по сценарию барона.

«Герцог велел» — коротко и сухо прозвучало. Флорентин кивнул, подцепил трость большим пальцем и двинулся за кецлайном, не ускоряя и не замедляя шаг. На первом пролёте ощущалась тяжёлая вибрация мастерских, словно гул низкой ноты. Дальше слышался ровный стук караульных, который отдавался в перила. Больше ничего не привлекало внимания: воздух был одинаково прохладным, а стенам всё равно, кто по ним идёт.

К административному ярусу Флорентин поднимался в спокойном темпе. У нужного коридора он уловил едва заметный запах лекарств — дыхнуло лазаретом. А у самой двери кабинета почувствовал терпкий чайный пар. Он слегка расправил плечи, отряхнул невидимую пылинку с лацкана, трижды постучал и вошёл.

Поклонился неглубоко, но уважительно. Трость держал у локтя, ладонь была открыта. Улыбку спрятал, оставив на лице вежливое, чуткое выражение. Взгляд быстро и ровно скользнул по комнате, отмечая порядок: бумаги лежали аккуратно, чашка грела руки надзирателя, свет падал на стол без бликов.

— Ваша Светлость, — спокойно сказал Флорентин. — Позвольте поблагодарить вас за утренние схемы. Они сделали то, что обычно не под силу крикам. Толпа считала шаги, а не страхи. Это дорогого стоит.

Флорентин не сел без приглашения. Он стоял удобно, не загораживая ни свет, ни проход к двери. Трость держал легко, как привычку к равновесию, а не как опору.

— Признаться, я не знаю, зачем вы меня вызвали, — добавил он с лёгкой самоиронией. — Могу быть свидетелем, украшением интерьера или практиком. Скажите, какая роль вам сегодня нужнее.

Он замолчал, позволяя тишине стать инструментом. Только потом начал смотреть внимательнее — уже не для приличия, а по делу. На ближайшем листе ещё виднелась свежая кромка чернил; на блюдце — лёгкая дуга от чашки, которую поставили без колебаний; у ножки стола — едва заметная полоска на полу. Всё это могло значить многое, а могло и ничего — он просто отмечал факты.

Плечи держал расслабленно, подбородок — без вызова. На его лице читалась готовность слушать, отвечать и молчать, если это нужно. Он привык, что в сложных ситуациях важнее не говорить, а действовать; но до этого стоит хорошо поработать языком.

Взгляд ещё раз вернулся к столу — не чтобы читать строки, а чтобы отметить уверенный росчерк в заголовке. Он не трогал бумаги, не перехватывал инициативу жестом, оставляя пространство хозяину комнаты.

— Предпочтёте, чтобы я сел, или продолжим стоять? — спросил он ровным голосом, чуть приподняв трость, как будто предлагая два удобных варианта. — Мне одинаково удобно в обоих случаях.

Теперь он наблюдал за комнатой открыто: как свет играет на ручке двери, как воздух над чашкой поднимается тонкой струйкой, как тихо щёлкает металл в стене — значит, стояк работает, всё вокруг дышит. Ничего лишнего, только то, что могло пригодиться, если разговор зайдёт о технике, порядке или дисциплине.

Флорентин перестал говорить и окончательно уступил инициативу. Трость легла вдоль ноги, взгляд остался внимательным и тёплым. Он пришёл, сделал то, что было прилично, и начал делать то, что умел лучше всего: наблюдать и ждать. Всё остальное зависело от следующих слов — и он, конечно, был к ним готов.

Стул был один — и чай один. Он отметил это как факт и сел ровно, не касаясь спинки; трость уложил у правого бедра, пальцы сцепил в замок на колене. Лицо держал открытым, но без любопытства; дыхание выровнял, будто готовился говорить в шумном машинном отсеке.

— Вингалет идёт по плану, — произнёс он сразу, без кружев. — Каркас гондолы собран, лонжероны выверены, силовое кольцо носа поджато. Клапанные узлы поставлены на место, магистрали питания продуваются. Мне нужен час на калибровку подшипников и допуск к прессу для осадки втулок, после — сухой прогон схемы.

Шаги за спиной он не комментировал. Когда пальцы вошли в волосы, сначала мягко, потом жёстко, он поддался, чтобы не рвать кожу, и распределил вес: левая ладонь легла на край сиденья, правая на трость. Рывок вверх обжёг затылок — он лишь втянул воздух коротко и вернул голос в прежний, ровный тембр.

— Сроки держу. Прикажете — уйду в ангар немедленно и буду там до готовности. Отчёт представлю предметно, узкие места отмечены: фиксирующие шпонки на носовом кольце и подача на правом контуре, риск управляемый.

Его голову запрокинули — он позволил этому случиться, сохранив линию речи. Взгляд упёрся в невидимую точку на уровне горизонта, век он не опускал; боль собирал внутрь, как холодный ветер в воротник, пока тот не переставал быть ветром.

— Что до остального… — он сделал короткую паузу, чтобы не расплескать дыхание. — У заключённых есть редкие минуты, что по праву называются свободными. Их здесь рекомендуют тратить с пользой: становиться лучшими членами общества. Я слушаюсь. Завожу знакомства, чиню мелочи, разговариваю — расширяю кругозор ровно настолько, чтобы завтра говорить точнее и делать быстрее. В местах вроде наших любая мелкая помощь — инвестиция: однажды кто-то вспомнит обо мне столь же охотно, как я вспоминал о нём сегодня.

Он не менял интонации — мягкая, рабочая, вежливая. Слова ложились без нажима, будто он описывал погоду.

— И еще замечание по утру, — произнёс он так же спокойно, как записал бы пункт в журнал. — В купонной столовой обнаружилась интересная география: некоторые талоны шли иначе, чем прочие, а кое-у кого хлеб оказывался в руках раньше штемпеля. Любопытная арифметика. Я, разумеется, ничего не утверждаю; просто стараюсь видеть узоры там, где они проступают.

Он умолк и не добавил ни вопроса, ни версии. Дышал ровно, держал позу податливой, не споря со звериным хватом у себя на затылке. Взгляд оставался ясным — внимательным, не колющим. Теперь он искал не слова, а реакцию: лёгкий сдвиг в голосе, крупицу тепла в холодном интересе, знак того, в курсе ли герцог узоров или это чей-то третий почерк.

Добавлялось лишь одно — подкожное терпение, натянутое как тонкий трос. Он годами выстраивал мир, в котором к нему прикасались осторожно и за руку, а не силой; но бедолага-юнец, что когда-то научился ждать удар, ещё помнил «учебник выживания»: опусти локти, не рыпайся, вытяни шею так, чтобы пальцам было за что держать, досчитай до пяти, дыши через нос. Память тела делала своё — фиксировала подбородок на заданной высоте, прятала дрожь в суставы пальцев и превращала её в чёткую дикцию.

Он позволил этому живому рефлексу работать за него: терпел, считал удары сердца, отмерял паузы, держал голос безукоризненно ровным. И пока рука в волосах оставалась тяжёлой, он оставался вежливым — не потому, что смирился, а потому, что выбрал курс. Его курс — дождаться реакции, понять узор, и уже потом менять ветер.

Рывок срезал воздух до белизны в висках; кожа на затылке взвыла под чужой рукой, и мурашки пошли ломкой волной от ключиц к лопаткам — не света, не холода, а чистого отвращения к чужой власти на расстоянии дыхания. Он, умеющий касаться мягко и вовремя, слишком хорошо знал цену агрессивным заигрываниям: защита через нападение. Вторая роль — уязвимая — была ему до дрожи неприятна; тело вспоминало быстрее головы, как именно сводить плечи, чтобы удар пришёлся по кости, как вытягивать шею, чтобы пальцам было за что держать и не рвать кожу. Бедолага-юнец, когда-то усвоивший «учебник выживания», шептал своё: «не дёргайся, досчитай до пяти, дыши через нос».

Он послушался этой памяти — на миг, ровно настолько, чтобы связки нашли опору. Левой ладонью упёрся в край сиденья, правой прижал трость к бедру, как оснастку к штормовому ветру. Подбородок держал в заданной высоте, но мышцы шеи работали: под кожей перекатывалась сухая сила, и лицо едва-едва уходило от чужого дыхания, на толщину ногтя, на ширину холодной мысли. Никакой попытки выскользнуть — только рациональная коррекция курса, чтобы не дать страху взять руль.

Голос он вернул себе с третьего вдоха — без шипения, без сорванной ноты, с той самой деловой гладью, которая не спорит, а фиксирует.

— Я здесь, Ваша Светлость, — произнёс он негромко, глуховато от запрокинутой головы. — Что вы хотите?

Пауза обожгла затылок сильнее пальцев. Он выдержал её, пересилил зев крови в ушах, и добавил вторую строку, короче, будто чек по ведомости:

— Смену я отработал.

Слова шли ровными, как штрихи в чертеже — каждый на месте, без лишних завитков. Он держал их холодными, потому что тепло сейчас только мешало бы.

— Почему занимался своими делами? — он будто сам ответил на заданный ему вопрос, чтобы отнять у него зубы. — Здесь учат быть лучшими членами общества. Свободного времени нам дают мало, но ровно настолько, чтобы им воспользоваться. Я расширяю кругозор, завожу знакомства, чиню мелочи тем, кто рядом. В таких местах любая маленькая помощь — инвестиция: однажды кто-то ответит тем же. Мне нужно знать больше, чтобы завтра делать быстрее. Это экономия вашего же времени.

Мышцы под пальцами герцога тихо дрожали от удержанного напряжения, но дрожь не добралась до голоса. Он проговорил это так же просто, как произнёс бы «вода кипит при ста»: факт, к которому не прицепишься, пока не захочешь.

Он замолчал на миг и лишь тогда, осторожней лезвия под бумагой, подвёл следующую грань. Не утверждение — намёк, не прямой укол — тонкая отметина карандашом. Он не искал глазами ответа в действиях Ризли — он пытался его услышать. Медленно, почти незаметно, напряглись грудино-ключично-сосцевидные струны — лицо ещё на долю градуса ушло от чужого уха. Терпение звенело тонким тросом под кожей, но не трескалось.

Слова про «расследование» он проглотил половиной глотка и отполировал в формулу, которая не трогала чужого достоинства и защищала его собственное.

— Если вы не верите итогам моей работы вне ангара, — сказал он, — я откажусь от неё немедленно. Достаточно вашего слова.

Он не просил, не оправдывался — предлагал самый простой способ закрыть клапан. И только тогда, выбрав место для следующего шага, поставил его осторожно, как ногу на трап в качке: без провала, но с выбором у руки, что держала его волосы.

— И если… — он сжал зубы, чтобы гортань не хрипнула, — если вы хотите моего персонального внимания, прочие прелюдии для этого не нужны.

Он произнёс это без бравады и без шёлка, ровно, почти сухо — как надо произносить то, что непозволительно, но возможно по взаимному согласию. И чтобы не давать словам двусмысленности, тут же прибрал их в рамку уважения — не к себе, к нему.

— Не из уважения ко мне, но из уважения к себе, — добавил он, подцепляя голосом стальную нитку самообладания, — интригу можно заводить не из запугивания, а ради хорошего времени. Если вы вообще её хотите заводить.

Он не дёрнулся, не вывернул плечо; держал курс, как и обещал, и ждал. Под пальцами на затылке горело, на спине зябко шуршали мурашки, и при этом мысли оставались холодными и прямыми: выиграть секунду, выиграть шанс, понять, кто именно держит сейчас узелки на сети узоров — он или третья сторона. Он смотрел невидящим взглядом в выбранную точку и продолжал медленно, на толщину ногтя, отводить лицо в сторону — ровно до того места, где ему позволят остановиться.

Рука ушла — и он буквально растёкся по стулу, как вода по ровной палубе после толчка. Мышцы, сдерживавшие себя до хруста, отпускало неохотно; дрожь проходила тонкими дорожками по плечам и вдоль лопаток, мурашки шевелили кожу там, где минуту назад лежали чужие пальцы. Внутри поднялась привычная волна — не страха даже, а отвращения: к близости, навязанной силой, к роли второй, уязвимой, в которой ему, привыкшему касаться ровно и вовремя, приходилось терпеть. Он опёрся поясницей, нашёл центровку, дал дыханию встать на ритм: «через нос, медленно, считай». Плечи сами вспомнили, как держать удар, если он вернётся; шея — как не подставлять кожу повторно.

Взгляд посерел, как вода под льдом, и опустился: не в знак покорности — чтобы убрать из плоскости столкновения лишний блеск. Он поправил ворот так, чтобы чужие костяшки больше не чувствовались у основания черепа, пригладил выбившуюся прядь; трость сдвинул чуть в сторону, освобождая кисти. Горечь под языком была физической — сухой, как плохой табак, — и от того слова собирались короче, чем он привык.

— Это всё, — сказал он тихо, выжато, будто обрезал лишнюю верёвку. — Мне действительно нечего добавить, monseigneur.

Он выдержал короткую паузу, позволил ей обозначить твёрдость. Дальше шли только факты, отмытые от красивостей.

— Вам придётся поверить не мне, а арифметике, — произнёс он так же сдержанно. — Я не враг сам себе. Все мои действия, где бы вы их ни отметили, сходились в одну простую цель — моё собственное благополучие. «Вингалет» — мой воздух. А записывать в свои враги герцога Меропидского… ma foi, это слишком дорогая роскошь. Сродни самоубийству.

Он проглотил сухость, и горечь стала более явной — в голосе зазвенела тонкая металлическая нота. Он не оправдывался; он обозначал цену вопроса, как купец, раскладывающий мерные гири.

— Je vous assure, — продолжил он негромко, — я не святой и не благотворитель. Я расчётлив. Расширяю кругозор там, где это экономит мне шаги. Завожу знакомства там, где завтра понадобится помощь. Чиню мелочи, потому что это дешевле больших поломок. Это всё одна и та же бухгалтерия, только в людях. Вы её знаете не хуже меня.

Он всё так же опускал взгляд — внятно, без вызова. Пальцы нашли подлокотники и легли расслабленно, но открыто, ладонями вверх — жест, в котором не было ни просьбы, ни бравады. Он как бы признавал условия игры: «à votre guise». Внутренний юнец, натренированный ждать удара, ещё шептал своё «держись ровно», но взрослый, которого он скроил из осколков, удерживал курс — холодный, рациональный.

Он не поднял глаз сразу; позволил тишине обжечь лицо ровно настолько, чтобы на его дне осела единственная горькая искренность, на которую он сегодня был готов.

— Я не прошу веры, — добавил он глухо. — Я прошу учесть мой интерес. Вписывать себя в список ваших врагов или их друзей — не моя игра. Моя игра — не потерять себя и довести корабль до неба. Тут наши интересы совпадают, нравится вам это или нет.

Он замолчал и подался спиной глубже, ещё на полдюйма растворяясь в сиденье — не в знак сдачи, а чтобы не выдать спину дрожью. Плечи расслабились окончательно, подбородок остался низко, взгляд — серым, лишённым блеска.