Оророн не сразу опустился на стул напротив. Сперва обхватил кружку ладонями, провёл большим пальцем по краю, подержал у стола и только потом поднял взгляд — не на Ифу, а дальше, сквозь стены, туда, где дом сходил на нет. Вопрос был простым. От этого ответ вяз в горле.

Он думал долго. Так долго, что пар над чаем успел поредеть, а травяной запах — настояться и отдать всю горечь. Лицо у него за это время собиралось в складки, будто слова вот-вот вырвутся точными, и тут же разглаживалось пустотой. Наконец губы тронула улыбка — светлая, чуть не к месту.

— Я, наверное, завтра начну прямо с полуночи. Помою у тебя посуду, — сказал он так серьёзно, будто речь шла о деле без подвоха. И после короткой паузы добавил: — А следом уйду к себе.

Глоток вышел медленным. Чай задержался во рту, смягчая то, что могло выплеснуться резко. Оттого и продолжил без прикрас:

— Дела накопятся. На время. Надо кое-куда сходить, посмотреть, послушать... Там яснее выходит.

Он не пытался украсить это и не прятал за туманом нарочно. Просто такие вещи всегда оставались у него немного в стороне от человеческой речи — как тропы, что маячат вполглаза, особенно вечером.

Оророн перевёл взгляд на стол. На ложку. На край полотенца. На тёмное стекло банки с мёдом, где сбоку застыла капля. Всё это стояло проще, чем завтрашний день. Чище, понятнее, — а оттого и срезать такую спелую ягоду стоило как можно быстрее да вернее.

Улыбка потускнела, но не исчезла — просто осела в тишине, которую нарушал только лёгкий скрип стула под Какуку где-то на краю кухни. Оророн поднял глаза — ровно настолько, чтобы снова оказаться здесь, среди дерева, пара и вечернего покоя. Кружку он по-прежнему сжимал обеими руками. Не за тепло — за опору. А взгляд через миг соскользнул к раковине и задержался там спокойно, будто первая минута завтрашней ночи уже была отдана этому маленькому, простому делу.

— Какое-то время буду занят и не смогу прийти. Какуку, присмотришь за Ифой, хорошо?